Ночь Веды - Раиса Крапп

Ярин умылся тщательно, спросил у матери свежую рубаху. Потом неспеша, долго и тщательно расчесывал гребнем длинные кудри свои — не помнил, пожалуй что, когда чесал их в последний раз. Еще недавно черные, как вороново крыло, они утратили теперь свой прежний цвет, и скручивались жесткими своевольными кольцами, в которых гребень только зубья терял, и Ярину не хватало терпения до конца растеребить спутанную пегую гриву. Он начинал дергать ее и терзать и, наконец, ежли не ломал гребешок, так закидывал его куда ни попадя.

Сегодня Ярин был тих, терпелив и задумчив.

— Сынок… молочка тепленького? — робко спросила мать. Она давно уж боялась слово сыну молвить, знала, что в ответ либо зыркнет бешено, либо кричать да ругаться зачнет — другого и не ждала.

— Молока?.. И впрямь, дай мне, матушка, испить молока парного, ответил негромко Ярин.

Мать удивленно и обеспокоено глянула на него, а он, склонившись к окошку, глядел на двор. Хороший денек занимался: ночной ветер утих, разогнав снежно-дождевые тучи, в бездонной небесной голубизне купалось солнце.

Ярин пошел к двери, на пороге обернулся:

— Прости меня, бедная матушка моя.

Его уже не было, а мать как пристыла к полу — стояла, и слезы беспрестанно текли по щекам. Она утирала их передником, и с тоской, обречено думала почему-то, что никогда больше не подаст она сыну кружку молока.

Ярин шел в одной рубахе и будто заново видел заваленную снегом улицу, с малолетства знакомые соседские дома, деревья, заборы. Мысли плыли спокойно, неторопливо, не мешая ему размышлять о том, чей голос говорил с ним в Храме? Ярин не помнил даже, мужской он был или женский, и одно только помнилось ясно — как чудно прекрасен был он, один только звук его целительным бальзамом проливался на больную душу Ярина.

Люди оборачивались, выходили со дворов, озадаченно глядели ему в след. Сосед негромко стукнул в окошко другому, молча махнул рукой: «Выдь-ко! Погляди», и промежду прочим, вроде как, подались до народу, что собрался кучкой, спрашивая один другого — чего это? Ребятня испуганно прыснула с дороги в разные стороны, попрятались во дворы. Ярин только поглядел с интересом — странно, он как будто совсем забыл, что существуют дети, настолько мало они его интересовали.

Кажется, кто-то следовал за ним в отдалении, толи из любопытства, толи по своим делам: Ярин не оборачивался — суете не было места в его сегодняшнем состоянии.

Остановился он в центре деревни, там, куда народ собирался, чтоб выслушать важную новость, княжье распоряжение или сговориться об каком-нито общинном деле. Здесь же однажды всенародно судили вора. Ярин помнил, как угрюмо и затравлено взглядывал он на людей, и помнил, как презирал тогда этого неудачника. А вот за что, разобрать было трудно: то ли что воровал чужое, то ли, что попался.

Ярин вышел в центр просторной площади и встал на колени. Запрокинув голову, поглядел в высокое, необычайно чистого цвету синее небо. И устремил в него отчаянную мольбу, вложив в нее все существо свое: «Боже Всевластный! Яви мне сегодня последнюю милость Твою!»

Когда ослепшими от яркости глазами глянул опять вокруг себя — разобрал только черные силуэты. Ярин закрыл заслезившиеся глаза, но открыл их снова. Он хотел глядеть в лица односельчан, кого знал всю свою жизнь — и в глазах остались слезы.

…Когда вокруг него образовался просторный, но плотный людской круг, Ярин заговорил. Не громко, без усилия, но слова доходили до каждого.

— Люди, примите покаяние мое… Нет силы моей боле…

Так, стоя коленями в снегу, опустив повинно голову, говорил Ярин, а люди цепенели в молчании. Ничего не оставил за душою Ярин. Разве одно только — ни разу не назвал имен бывших приятелей своих, ни на кого не захотел переложить даже малой толики своей вины.

— …Суда вашего хочу. А просить одно лишь смею — смерти. И вас, люди, прошу, и Бога.

Умолк Ярин. И люди потрясенно молчали, глядя на Ярина-гордеца, Ярина, пришедшего к ним с исповедью. Наконец, вперед ступил староста.

— Уведите его в холодную покуда…

Когда Ярина увели, люди загудели. Долго судили и рядили, спрашивали друг друга, не находя ответов. Тогда староста велел всем думать до утра, а завтра собраться на суд. Но и назавтра не довелось им судить Ярина — пошли за ним, да вернулись скоро, стянули шапки — Бог рассудил по-своему.

Ярин лежал, вытянувшись на широкой лавке. Лицо его было чистым и ясным, как прежде, когда был он — глаз не оторвать. Смоляные, шелковые кудри рассыпались вокруг головы. На губах будто улыбки тень лежала.

— Видать, очистил душу, бедолага, и принял ее Господь… — пробормотал кто-то. И никому невдомек было, что в самый последний миг почудилось Ярину, будто к нему, в настывший за долгую зиму, в сумрачный подвал, куда едва-едва сочился тусклый свет, вдруг заглянул кусок синего неба… А может, и не в подвал, ведь сама душа Ярина мало чем от него отличалась…

Глава пятьдесят восьмая

маленький найденыш

Весна в тот год, и вправду, пришла рано. Уже в марте синицами зазвенели капели, хотя присловье остерегает: марток! надевай трое порток! Солнце заиграло, щедро осыпая землю теплыми стрелами лучей. Снежный покров, еще намедни вроде бы богатый, как из лебяжьего пуха тканый, весь вид потерял: посмурнел, съеживаться стал. Глядь — а зимнее покрывало уж прорехами поползло, издырявленное озорными лучами-стрелами!

Едва лишь показалась в проталинах прошлогодняя пожухлая трава, мигом выскочили скрозь нее к солнышку зеленые иголки новых ростков, раскрыли теплу ладошки-листики. Вскоре расцветилась земля желтыми да лиловыми цветами первоцветени, что в нетерпении, не дожидаясь, когда сойдут снега, выбрались из мохнатых своих, будто шерстяных одежек. А там и нежно белые веретянки закачались на тонких ножках — столь хрупкие, слабые, отважные на удивление! Семейки солнечно желтых приземистых дуболисток встали на пригреве. Еще чуток погодя поляны стали ярко синими от дружно поднявшихся медвяниц. Ах, любо и глазам, и сердцу! Как будто всеми своими проявлениями природа говорила: «Смотрите, сколько красоты в мире, не одна только лютость. Живите, радуйтесь, умейте опять прорОстить в своих душах ростки любви, радости и красоты…»

Течет Время-река, река Забвения. Забываются морозы, согреваются выстуженные сердца…

Правда, случались еще ненастные дни — видно, Зима, уходя, напоследок расплевывалась злобно. Пронеслись над зеленеющими полями снежные заряды, ветер хлестнул плетьми ледяного дождя… А Весне что? Умылась, разрумянилась, еще ярче засияла, нарядней.