Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

Затем новый арест Сподина (еще 20 марта). Потом его отпустили, но после Пасхи 23 апреля — арестовали в третий раз. Существует предположение, что на этот раз бедняга платится за меня: чрезвычайка мстит за мое вмешательство в серию расстрелов. Не думаю, но… возможно и это. Я опять ходил в разные места, между прочим к Сем‹ену› Влад‹имировичу› Биванову. Это представитель комиссара юстиции Хмельницкого, человек молодой, лет 30-ти, бывший прис‹яжный› поверенный, приехавший из Киева с полномочиями по части юстиции. Человек вполне интеллигентный и, по-видимому, порядочный. Он, инструктор Тома и член исполкома Кирик настроены на правовой лад и хотят ограничения чрезвычайки. Дело трудное, и чувствуется больше интеллигентщина, чем крепкая бытовая основа. Биванов был секретарем Леонида Андреева, по-видимому, немного модернист и состоит в партии коммунистов. Намерения самые хорошие.

Когда я пришел в здание бывшего окружного суда, где помещается рев‹олюционный› трибунал и юридический отдел при исполкоме, то заместитель председателя Левин (недавний деятельный член чрезвычайки, как и другое должностное лицо при трибунале — Сметанич) выслал ко мне молодого человека сказать, что он, если мне нужно, к моим услугам. Я зашел раньше к Биванову, и он пригласил Левина. Тот заявил категорически, что он знает дело Сподина, что Сподин отпущен потому, что ничего особенного за ним не оказалось, что третий арест, вероятно, объясняется недоразумением: новый следователь, вероятно, не знал о прежних арестах. Затем взялся переговорить по телефону со Сметаничем и, придя опять, заявил определенно, что Сподин сегодня же будет выпущен на свободу.

И все оказалось неправда. Сподин не выпушен, и выпускать не хотят. Он будто бы не «арестован в третий раз», а только отпускался на праздники домой и теперь опять взят из «отпуска». У них есть новые данные и т. д. И опять поговаривают о предстоящих расстрелах.

Опять я хожу, разговариваю, узнаю… Прошу отпустить Сподина на поруки. Удивляюсь: если человека можно было отпустить без всяких порук на праздник, — почему нельзя отпустить до суда на поруки (мне). Говорю со Сметаничем. Он отрицает разговор с Левиным. Левин просто говорил с чрезвычайкой и, очевидно, никаких обещаний не получал. Зачем нужно было Левину все это извращение истины — не понимаю. Может быть, заигрывал в тон Биванову[31]. Сметанич говорит, что дело ведет следователь Таран, который (предупреждает меня) — «настоящий кремень».

Иду к Тарану. Это юноша малоинтеллигентного вида. Производит на меня впечатление искреннего фанатика. Но… Бог его знает. Говорит так, как юные студенты ведут споры: нужно оставить за собой последнее слово. На его взгляд, уже то, что Сподин был комендантом в Миргороде (при гетмане), — преступление, за которое надо расстрелять. Но у них есть и другие данные и т. д. Я вижу бесцельность спора: действительно кремень или дерево. Поэтому прекращаю спор и ухожу, причем мне удается заручиться положительным обещанием, что следствие будет закончено в 3 дня.

После этого узнаю, что в 3 дня следствие не закончено и что будто бы «Короленко отказался от своего заступничества, познакомившись с делом». Иду опять в разные места, подтверждаю, что ни от чего не отказался, наоборот, настаиваю. Мимоходом захожу в чрезвычайку, говорю с Тараном: «Почему вы говорите, что я согласился с вами?» — отвечает: «Но ведь вы не возражали»… Иначе сказать, так как я не продолжал митингового спора до бесконечности или до ругани, юноша считает, что я сдался и что Сподин заслуживает расстрела! Последнее слово, дескать, осталось за ним…

Приходит вдобавок жена Сподина. Она встревожена, плачет. Тот же Таран принял ее очень «гуманно», но сказал определенно, что ее муж, вероятно, будет «расстрелян по суду Чрезвычайной Комиссии», и это может случиться очень скоро. Она опять боится за сегодняшнюю ночь. Мы с Немировским (Илар‹ион› Ос‹ипович›, бывший прис‹яжный› пов‹еренный›, эсер) в сопровождении Сони и Сподиной едем к Биванову уже под вечер. Он признает серьезность положения и отправляется в чрезвычайку. Там застает только одного члена коллегии, предъявляет свой мандат, просит назначить на завтра заседание, на которое явится и сам, говорит несколько слов о Сподине, требует, чтобы ему предъявили это дело, «о котором известно в Киеве», и вечером привозит успокоительные сведения: в эту ночь, очевидно, ничего не может случиться…

23 апреля вечером приехала Дуня из Одессы. Рассказывает о безобразиях, которые происходили в Одессе при добровольцах и союзниках. В Одессу съехалось все денежное и, наряду с большой нуждой, — царит безумная роскошь. Тут собрались реакционеры со всей России, — тут и наш полтавский Нога, и Гриневич, и Багговут, бывший губернатор, и много, много других. Большим влиянием на союзников пользовался Меллер-Закомельский15, который рекомендовал Андро16 — с прибавкой теперь де-Лянжерон. Это более чем сомнительный господин (был у нас в Полт‹авской› губ‹ернии›) и представлял собой для союзников объединенную против большевиков Россию! К союзному командованию ездила делегация с представлением о неудобстве такого представительства. Ответ: «Меллер-Закомельский уверяет, что на имени Андро сойдутся все партии». Сойдутся ли они на самом Меллере-Закомельском — большой вопрос. Происходили расстрелы (это, кажется, всюду одинаково), происходили оргии наряду с нуждой, вообще Одесса дала зрелище изнанки капитализма, для многих неглубоко думающих людей составляющую всю его сущность.

Союзники довольно неблаговидно поступили с добровольцами и своими приверженцами. Они, не предупреждая населения, сдали Одессу без боя. Все явно контрреволюционное, с большевистской точки зрения, наскоро кинулось на транспорты и пароходы. За места драли невероятные цены. Кое-где даже за стакан воды брали по 100 р.!..

Когда Дуня ехала из Севастополя в Одессу (ранее), ей пришлось сидеть в вагоне с добровольческими офицерами. Конечно, нельзя сказать, что это общий тон, но тон их разговоров был ужасен. Между прочим, один очень игриво рассказал, как был взорван мост вместе с поездом большевистского Кр‹асного› Креста. Рассказчик игриво передавал, как в воздухе мелькали юбчонки сестер милосердия. И протестов против этого рассказа не слышалось… Другие поддерживали разг‹овор› в этом же роде…

Один рассказывал, как «он» убегал (большевик). «А сапоги на нем были хорошие, — а на мне рваные. Нет, думаю, не убежишь. Целюсь. Хитер, бестия: бежит все зигзагом. Два раза выстрелил, не попал. За третьим разом кувыркнулся». Полное озверение. И каждая сторона обвиняет в зверстве других. Добровольцы — большевиков. Большевики — добровольцев… Но озверение проникло всюду.

10 мая

Первого мая — торжество. Так как было много рабочих (это собственно рабочий праздник), то вышло довольно внушительно.

5 мая маленький переворот. Арестовано 16 членов чрезвычайки. Председатель Барсуков бежал, запасшись документом от другого учреждения. Посланы, говорят, телеграммы о его задержании.

Антагонизм между исполкомом и чрезвычайкой