Фаэрверн навсегда (СИ) - Лесса Каури

Над головой Лидии вспыхнул и погас сияющий знак. Силы мэтрессы возросли стократ — никакие одержимые ей были не страшны, хотя я и забрала её сармато. Мне он был нужнее!

На заре времён, на краю земли, росло гигантское Мировое Древо, ветвями пронзающее небо, корнями вгрызающееся в недра. Оно удерживало в равновесии три плана бытия — верхний, срединный и нижний, покуда Дагон не вырастил Огненного Червя, подгрызшего его корни. Охваченное огнём Древо рухнуло, открыв тёмным силам во главе с Чернобогом путь наружу. Древо погибало, пытаясь сохранить центральный стержень, сущность и образ Равновесия. Именно из него мною был сделан первый боевой шест, чья суть передавалась остальным во время сакрального ритуала. В руках моих детей сармато был грозным оружием, однако в моих должен был стать тем, чем являлся — последним ростком Мирового Древа, чьё прикосновение причиняло Дагону невыразимую боль. Именно с его помощью вечность назад мне удалось изгнать Чернобога, но, к сожалению, во время битвы оказалась почти уничтоженной первораса райледов — прекрасных и мудрых.

Обернувшись, я посмотрела в глаза стоящего рядом мужчины. Паладин был полон чистым светом веры, незамутнённым сомнениями и страхом. Воин Света — таким было предназначение Викера ар Нирна, и он, поверив, исполнял его с честью. Протянув руку, ласково коснулась тёплой щеки. Люди смертны. Из этого боя ни Тамарис, чьё сознание я ощущаю частью своего, ни он могут не вернуться живыми. Но они вместе — и знают это. Но я с ними, а они — со мной!

Обойдя Викера, я двинулась в хитросплетения лабиринта. Тризан будет разрушен во время боя, это ясно! Удастся ли мне спасти Ховенталь и живущих в нём людей?

Они выбегали из боковых ответвлений, как чумные крысы — те, чей разум был порабощён страхом и безумием. Когда выбежал первый, Викер бросился было ему навстречу — защитить меня, но я остановила его:

— Тебе, дитя, я дала слово пастыря! Воспользуйся им, а не искусством воина!

— Что мне нужно говорить? — удивился он.

Я промолчала — пусть учится слушать самого себя.

Одержимый, остановленный моей волей, стоял, покачиваясь и не решая броситься. Ар Нирн, подойдя, положил руки ему на плечи и сказал то, чего я не ожидала:

— Живи, брат! Именем Великой Матери!

В глазах несчастного появился проблеск разума. Он заозирался с изумлением, явно не понимая, как попал сюда.

— Возвращайся наверх и предупреди людей, чтобы уходили из Тризана, — приказал ему Викер.

Тот мелко закивал и бросился прочь.

Он добежит, я знаю. Такова моя воля!

Сердце Викера разрывалось бы от боли оттого, что идущее рядом существо — женщиной язык не поворачивался её назвать! — было так похоже на Тамарис, но, протянув Асси Костерн бездыханное тело, ар Нирн доверился ей. Сделал последний, малюсенький шажок к вере, во всём положившись на волю божию. Идя рядом с Тамарис и иногда выходя вперёд, чтобы встретить и остановить очередного потерявшего рассудок жителя Ховенталя, паладин прислушивался к ощущению сопричастности. Всё вокруг стало тем сущим, что создавало и его самого. Он, потомок рода ар Нирнов, несомненно был частью мира, но в эти мгновения и мир стал его частью, а он сам — частью чего-то огромного, чему затруднялся дать название.

Исцеление одержимых давалось ему всё легче. Он ощущал себя наполненным верой и охотно делился ею с теми, кто слышал его голос. Какая-то часть его сознания следила за всем со стороны, и ар Нирн понимал — разум лукавит, поскольку не в силах принять то, в чём доводится участвовать, оттого и отстраняется от происходящего. А душа, наоборот, ликовала, окрашивая восприятие в ярчайшие оттенки, заставляя узреть невидимое. Паладин видел катакомбы объёмными, будто не существовало камня и глины, из которых он был создан. Видел мятущиеся души, не нашедшие дороги туда, откуда всё начинается. Видел мрачное сияние багрового пламени — глубоко внизу, там, где хоронили первых мертвецов. Туда-то и лежал последний путь. Там, в общей могиле сотен людей, в незапамятные времена погибших от чумы, лежало, будто яйцо в гнезде, чудовищное тело Чернобога. Пока неподвижное, но уже начинавшее пробуждаться.

— Когда он войдёт в полную силу, мне понадобится твоя помощь, Воин Света! — зазвучал низкий голос — Сашаисса смотрела на него своими невозможными глазами цвета бирюзы и мёда.

— Что я должен буду сделать? — волнуясь, спросил ар Нирн.

— Забыть о себе…

И она отвернулась, оставив сожаление об этом взгляде.

Чем ниже они спускались, тем тише становилось. Кости мертвецов здесь давно превратились в прах, прах истончился до пыли и развеялся сквозняками. Пустые ниши в стенах были темны и казались выколотыми глазами. Викер чихнул — обоняния коснулось страшное зловоние, так пахли тела, пролежавшие долгое время, истерзанные вороньём и зверями, иссечённые дождями и ветром. Так пахла Смерть в своём самом неприглядном обличии.

Тамарис вдруг остановилась, повела рукой, заставляя стены светиться. Пол обрывался, будто обрезанный бритвой. Под ногами разверзлась бездна, заполненная гниющей плотью, в которой шевелилось, поглощая её, чудовище, кажущееся куском тьмы.

Машинально принимаясь читать молитву, Викер смотрел во все глаза на овеществлённое зло, и не чувствовал страха, лишь изумление. Как земля носит подобное? Как терпит?

— Дагон, враг мой, — глядя на него сверху вниз, позвала Сашаисса, — я пришла, дабы изгнать тебя в нижний мир!

Тьма подняла голову. Рубиновыми углями горели в её средоточии глаза, полные жути.

— Са-ша-ис-сссаааа! — прошипела тварь и засмеялась, будто клекотала огромная птица. — Врагиня моя! Ты слишком слаба в этом теле, отчего не сотворила другое?

— Всему своё место и время, — улыбнулась та, хотя взгляд оставался холоден, и крутанула сармато.

Шест со свистом рассёк воздух. В красных глазах вспыхнула и с гудением заполыхала ярость. Взревев, тьма ринулась наверх, роняя из пасти куски недоеденной плоти.

— Жди! — приказала Тамарис и прыгнула с обрыва.

Они сошлись в полёте — свет и тьма. Молнии прошили разлом синими нитями, словно пытались стянуть края, чтобы навсегда скрыть непотребный могильник. Ни одна из них не коснулась паладина, стоящего на самом краю и читающего молитву. Слова шли из самого сердца и казались горячими угольями, падающими на сухую траву. Волны огня расходились от него кругами, усиливая свет, и каждая, коснувшаяся тьмы, вызывала всё более и более яростное её сопротивление. Скорость движений противников была слишком велика. Для ар Нирна они слились в чёрную и белую полосы, сплетённые так туго, что невозможно было понять, где какая. А затем меж них появилась зелёная нить. Как натянутая струна она звенела и росла, и, опасаясь её близости, тьма увеличилась стократ, поглотив катакомбы и всех, кто не успел спастись, заставив Тризан дрогнуть, а его башни и зубцы стены — обрушиться.