Приключения Питера Джойса - Емельян Ярмагаев

Всюду, куда достигал глаз, под ослепительно синим небом разливался пламенеющий океан осенней листвы — багряные, коричневые, оранжевые тона, и эти краски невиданной яркости сияли в блеске восходящего солнца так, что и рай господний, воспетый в псалмах, померк в нашем сознании. По красным лесным долинам бежали нежнейшие голубоватые тени, деревья точно парили в облаке света, но между двумя утесами бухты Покоя, как мы прозвали место высадки, было темно, и полоса тени резко отделила берег от моря, на которое солнце уже высыпало тысячи искр. А в верховьях реки, у устья которой мы разбили лагерь, не далее чем в пяти-шести милях от нас, лежала индейская деревня. Мы ясно различали высокий частокол, желтые прямоугольники созревших нив, даже какие-то ярко раскрашенные столбы. Длинные хвосты сизого дыма реяли над частоколом, на берегах реки лежали лодки или челноки…

— Не вижу оснований для паники, — сказал Питер, когда мы вернулись с вестью. — Это поселок скуанто, или тискуантум — оседлых и, насколько мне известно, мирных земледельцев. — Однако снова послал нас в качестве сторожевого отряда, но уже на второй утес.

Туда нужно было добираться по камням, меж которыми струился один из рукавов нашей реки, а потом шлепать по воде сквозь заросли дикого риса. Зерна риса были совсем спелые и вполне годные в пищу, но мы тут же забыли про это важное открытие, и вот почему: сквозь его стебли на реке мы увидели несущийся по плесу челнок.

Ход челна был подобен режущему движению алмаза по стеклу, и вместе с челноком неслась его отчетливая копия вверх дном. Стоящая в челне во весь рост стройная фигура составляла с ним одно целое. Быстрые повороты челна напоминали нырки стрижа в воздухе — такие же внезапные, вольные, верткие. Иногда челн заслоняли заросли риса. Когда он вынырнул из них, его узкий нос пошел прямо на нас. Вела его девушка: две черных косы, переплетенных алыми лентами, свободно свисали вдоль ее тонкого тела. Одета она была в подобие кофты без рукавов и юбку с пестрым орнаментом по краю. Расчесанные надвое волосы облегали голову иссиня-черным блеском; их удерживала, охватывая смуглый лоб, оранжевая повязка, над которой колыхалось перо цапли. За ухом девушки был заткнут ярко-красный цветок.

Такой мы в первый раз увидели Плывущую Навстречу, дочь свободного племени скуанто Утта-Уну, и такой она останется в моей памяти навсегда. Солнце скользило по ее гладкой, словно лакированной голове, блестящие черные глаза выражали радость движения и свободы, и вся она точно вписана была в картину леса и реки. Мы забыли, зачем нас послали, забыли все на свете, стоя в тяжелых поднятых ботфортах в воде, прикрытые стеблями риса с их серебряными качающимися метелочками, и ружья праздно отягощали наши руки. Утта-Уна, Плывущая Навстречу, летела прямо на нас. Когда до нее осталось не более трех саженей, кто-то из нас большим пальцем руки сделал заученное движение. Раздался сухой звук поднятого курка.

Мгновенным торможением весла Утта-Уна остановила челнок. Все остановилось: и ее руки с веслом, отведенным назад, и ее глаза, и складки одежды, и черные косы, прильнувшие к ним. Челнок повис на воде, чуть покачиваясь вместе со своим отражением; с его высоко поднятого носа на нас смотрел смело и ярко нарисованный синей и белой краской птичий глаз.

— Ты хотеть — скальп — Утта-Уна?

Не могу передать, как поразил меня ее голос, гортанный и певучий. Уже потом дошел смысл ее слов, сказанных по-английски. Мы не шевелились. Она тихонько повела веслом и подплыла ближе.

— Зачем-иенгиз-меня-стрелять?

И засмеялась. Это было подобно тому, как если бы засмеялась вода или солнечная дорожка на ней. В ее смехе не было ни малейшего значения. Он только выражал прозрачную текучесть души.

Генри, как зачарованный, пошел по воде к ней. Вода дошла ему до пояса — он этого не заметил. Утта-Уна присела в челне на корточки, оперлась на весло, воткнутое в илистое дно, а он стоял в воде возле челна и смотрел на нее, и они беседовали. А я добрел до большого камня в воде неподалеку, сел и слушал.

Мне конечно не передать особой индейской напевности ее речи. В ней слышались отголоски печали, как в замирающем голосе свирели в летний вечер, в ней было странное сходство с говором леса, кустарника, тростника. Сначала невозможно было понять, откуда дикарка знает английский язык. Она пыталась нам объяснить; чертила что-то пальцем по воде, складывала маленькие руки шалашиком, потом, утомившись, умолкла. Когда она не хотела говорить или чего-то не понимала, то тихонько, вежливо смеялась, и это было лучше всего. Оказалось, что ее чуть было не увезли какие-то английские моряки. На их корабле она и научилась.

Мы спросили ее про птичий глаз. Она сказала: «Тотем». Заметив, что мы не поняли, пояснила так:

— Зверь-человек-родня. Каждый-индеец-свой.

Позднее мы узнали, что это знак голубой цапли, ее покровительницы. Название цапли на языке скуанто звучало очень длинно и странно и переводилось так: «Та-которая-вечно-красивая-с-белым-пером». Имя Утта-Уна перевести почти невозможно. Ближе всего его передает сочетание «Плывущая к вам навстречу»; это означает что-то вроде общительности, откровенности, дружественности.

Генри не сводил с девушки глаз и, видно, позабыл, зачем нас послали. Я уж и кашлял, и зевал, и прикладом стучал по камню — он твердил одно:

— Ты мне нравишься, Утта-Уна. Я хочу видеть тебя часто.

Изогнув шейку, она низко склонила голову к плечу и засматривала на него сбоку, немножко по-птичьи, но грустно и иронически.

— Белый юноша — вода. Взять — и нет.

В доказательство зачерпнула в горсть воды и расставила пальцы. Потом встала во весь рост, оттолкнулась веслом и поплыла лицом к нам, все время продолжая смотреть на Генри, как это делают маленькие дети. Снова эти быстрые, верткие движения челна, лаковый блеск солнца на черной голове — и она исчезла, точно растворилась в ртутной стремительности течения.

Генри сопел, кряхтел, карабкаясь на утес, и меня это почему-то раздражало. Потом он сел, вылил воду из сапог и заявил очень решительным тоном:

— Ч-черт возьми, т-ты знаешь, я влюб-лен! К-как ты на это смотришь?

— Да она же язычница, сэр.

— Язычница? П-право, это мне не приходило в голову. Ну так это еще интересней! Что может быть скучнее наших кузин, этих ходячих молитвенников?

Питер, которому я доложил об этой встрече, взглянул на дело совсем с другой стороны. Он покачал головой и приказал усилить бдительность. И не напрасно. Двое наших в лесу были обстреляны из луков. У одного в штанине застрял обломок стрелы с наконечником из шипа краба-мечехвоста. Вот тебе и Утта-Уна!