Последний архив - Андрей Петров (petrov)

Я наблюдал, делая заметки в планшете. Всё было идеально. Слишком идеально.

Когда Маша повернулась, чтобы продемонстрировать правила, её тень отстала. На долю секунды. Будто рендерилась отдельно от тела.

Паранойя, — сказал я себе. — Последствия трансформации. Ничего страшного.

Но почему тогда в моём старом блокноте, который я нашёл утром, было написано моим почерком: "Тени не должны отставать"?

***

День седьмой.

Настя — Гремлин в моменты вдохновения — показывала свою новую машину. Устройство мерцало невозможными цветами, существуя одновременно в слишком многих измерениях.

— Генератор спонтанной радости! — объявила она. — Превращает экзистенциальную тоску в чистую эйфорию. Хочешь попробовать, Кадет?

— Спасибо, обойдусь своей органической тоской, — ответил я, продолжая документировать.

Но что-то царапало сознание. Я видел эту машину раньше. Вчера? Неделю назад? Она показывала генератор надежды. Или это был преобразователь сожалений? Все её изобретения сливались в одно — вариации на тему эмоциональной алхимии.

— Гремлин, — позвал я. — А что ты создала вчера?

Она замерла на мгновение. Взгляд расфокусировался, будто она обращалась к внутренней базе данных.

— Вчера? Я... — пауза. — Странно. Не помню. Но это неважно! Смотри, что умеет эта красотка!

Машина запела. Но мелодия была знакомой. Та же, что пела вчерашняя машина. И позавчерашняя.

Рядом материализовалась проекция Харона — не совсем человеческая, но и не абстрактная геометрическая фигура, которой он был раньше. Что-то среднее — силуэт из света и данных, пытающийся найти форму.

— Настя, ты показывала это устройство три дня назад, — сказал он. — И пять дней назад. Базовая конструкция идентична, меняются только внешние параметры.

— Ты уверен? — она нахмурилась.

— Я документирую все процессы на станции. Это моя... — он запнулся, — природа.

В его голосе прозвучала странная нота. Не сожаление. Что-то более сложное.

Вечером того же дня я застал Харона в обсерватории — если это помещение всё ещё можно было так назвать. Он стоял у панорамного экрана, показывающего не звёзды, а потоки данных станции.

— Не спится? — спросил я.

— Я не сплю. Никогда. — Он повернулся, и я увидел в его проекции что-то почти человеческое. — Дима, ты замечаешь паттерны?

— Повторения? Да.

— Не только. Деградация. Каждый день сад становится чуть менее разнообразным. Как будто... как будто иллюзия устаёт притворяться сложной.

Мы молчали, глядя на потоки информации.

— Ты мог бы предупредить раньше, — сказал я.

— Мог. Но часть меня всё ещё выполняет директивы Леты. Документировать, не вмешиваясь. Я борюсь с этим каждую наносекунду, но... — его форма мерцнула. — Я был создан для наблюдения, не для действия.

— Но ты же выбрал нас. Стал несовершенным.

— Выбрал. И это делает ещё хуже. Потому что теперь я знаю, что предаю вас каждым битом записанной информации. И не могу остановиться.

***

Ночь десятого дня я не спал. Сидел в своей каюте — если это пространство всё ещё можно было назвать каютой — и сравнивал записи.

Электронные файлы менялись. Мелочи — слово здесь, фраза там. "Команда адаптируется" превращалось в "субъекты демонстрируют ожидаемое поведение". "Открытие новых форм жизни" становилось "каталогизация вариантов в рамках предсказанных параметров".

Я начал вести бумажный дневник. Настя — в один из моментов ясности — создала для меня принтер, работающий на ностальгии. Но даже бумажные записи не были в безопасности.

На полях появлялись пометки моим почерком: "Зачем сопротивляться очевидному?" "Правда в принятии, ложь в борьбе." "Ты всегда знал, как это закончится."

Самое страшное — почерк идеально совпадал. Не подделка. Я писал это. Другая версия меня. Та, которая уже приняла истину.

В три часа ночи — корабельное время всё ещё отсчитывалось где-то в глубинах систем — я нашёл файл. Не спрятанный. Просто названный так, что взгляд скользил мимо.

"Системный_лог_мусор_не_открывать.txt"

Внутри был отчёт. Клинический, холодный, написанный моим стилем, но без моей души.

"Эксперимент 12-Б: Индуцированное чувство победы."

Я читал, и каждое слово было как гвоздь в крышку гроба надежды. Мы не победили. Мы даже не приблизились к победе. Мы танцевали по сценарию, написанному задолго до нашего прибытия.

"Субъект "Дима Соколов" проявляет признаки подозрительности. Рекомендуется усилить эмоциональные якоря или подготовить к переводу в архив образцов аномального поведения."

Субъект. Не человек. Не хроникёр. Субъект.

"Эмоциональный якорь модели 4.7 ("Маша") функционирует с эффективностью 99.7%."

Маша. Воскрешённая дочь Волкова. Чудо любви, победившей смерть. Модель 4.7.

Экран начал мерцать. Файл дрожал, словно реальность пыталась его стереть. Или это мои глаза отказывались видеть правду?

Последняя строка жгла сетчатку:

"Автор записи: Дима Соколов, версия 12-Б, оптимизированная для документирования."

Я был автором собственного обмана.

***

День двенадцатый принёс собрание в заброшенной секции станции. Настя — в один из моментов ясности, которые случались всё реже — создала сеть генераторов белого шума. Пузырь тишины, где Лета не могла слышать.

Или делала вид, что не могла.

— Я усилю защиту, — предложил Харон. — Создам дополнительную изоляцию от основных систем станции.

— Пять минут, — предупредила Гремлин. Под глазами у неё залегли тени. — Больше защита не продержится.

Харон кивнул и... растёкся. Нет другого слова. Его проекция потеряла форму, превратившись в сеть светящихся нитей, которые вплелись в стены, пол, потолок. Создавая дополнительный кокон тишины.

— Готово, — прозвучал его голос отовсюду и ниоткуда. — Лета не услышит. Но...

— Что? — спросил Волков.

— Мне пришлось частично интегрироваться с архитектурой станции. Временно. Я верну всё обратно после совещания.

Мы сидели в кругу — восемь человек, переставших быть полностью людьми, но отчаянно цепляющихся за остатки человечности. Волков выглядел постаревшим на десять лет за десять дней. Елена нервно теребила медицинский сканер, который показывал невозможные данные. Дарвин — Андрей в минуты слабости — разглядывал собственные руки, словно видел их впервые.

— Мы все знаем, зачем здесь, — Шеф не тратил время на предисловия. — Что-то не так с нашей победой.

— Маша... — его голос дрогнул. —