Зелёная земля - Евгений Клюев

Трубила музыку труба – и, голубея,

летел над нами голубок Святого Духа,

и мы сажали ноготки на поле боя,

где было много мертвецов и было тихо.

Мы шли из людного теперь в пустое после

чужим гонимы ветерком своим попутным,

и не случилось ничего – плохого, в смысле:

снег не занёс, волк не загрыз, бес не попутал.

И скажет Бог нам: молодцы, что вы бродили

по детским по своим путям, как по солдатским,

но надо дать вам отдохнуть, отмыв от пыли

неважно, под каким дождём – тверским ли, датским…

Абдулла

Абдулла уезжает домой со своею семьёй.

Он устал наконец от холодного неба и моря.

Ни с правительством больше, ни с собственным сердцем не споря,

Абдулла уезжает домой со своею семьёй.

Он с собой ничего – вообще ничего – не берёт:

ни надежды своей, на чужбине прижившейся плохо,

ни любви, ни отваги, ни как её… веры в Аллаха,

он с собой ничего не берёт – даже наоборот:

Абдулла оставляет свою пожилую зурну,

молодую луну – и под сей молодою луною,

оставляет страну небольшую, с ладонь шириною, -

не считая по этой причине её за страну.

Абдулла оставляет чалму дорогую свою:

там, на родине, некому будет похвастаться ею,

все погибли давно… правда, он уезжает с семьёю,

но с собой ничего не берёт.

Не берёт и семью.

Адбдулла собирает друзей, но друзья Абдуллы

не приходят: неблагоприятна погода чужая.

И тогда он им речь говорит: дескать, я уезжаю,

говорит Абдулла и сметает слезу со скулы.

И друзья понимают судьбы трепетанье самой

в этой речи его и присутствие тихого чуда,

раз который уж год Абдулла уезжает отсюда,

Абдулла уезжает домой со своею семьёй.

Санта

«Я жила здесь очень мало,

я жила здесь очень трудно, -

говорит красотка Санта

и стесняется акцента. -

Я жила здесь очень мало,

ничего не понимала -

нет во мне такого дара:

дурой дура…»

«Не хотите ли на воздух?

Не хотите ли какао? -

говорит красотка Санта

и стесняется акцента,

совершенно не по делу

опуская очи долу,

оправляя складку сари. -

I am sorry!»

Полно, Санта, все мы дети,

все мы дети, все мы птицы:

не в начале было слово,

а в начале было сердце -

и тогда мы с небесами

золотыми голосами

говорили – помнишь, Санта? -

совершенно без акцента!

Орнела Люсия

Надо было, наверно, отрезать

два-три слога, не слишком гордясь,

от «Орнела Люсия де Езус»:

для чего тебе всё это здесь -

под нахмуренными небесами,

где другая судьба не видна

и где просто непроизносимы

твои солнечные имена?

Но, весёлые губы кусая

и терзая словарик в руках,

представлялась Орнела Люсия

только так, а иначе – никак,

и одними глазами большими

говорила, что в эта страна

у меня оставалась лишь имя,

и я вечно ей буду верна…

Так она говорила, и ангел

тихо плакал у ней на плече -

крупный ангел, не вышедший рангом,

весь в камнях дорогих и в парче,

и доставленный к нам то ли SASom -

подхватившим его за крыла,

то ль нелицензионным Исусом,

проводившим его до угла.

Ли

Небосвод пуст, небосвод сер,

и не слышно музыки сфер,

да к тому же – эти глухие «эр»,

невозможно глухие «эр»!

Но зато – навалом воды и земли,

и гуськом идут корабли…

всё чудесно, Ли,

всё плекласно, Ли,

не голюй, дологой Ли!

Но зато – навалом еды и питья,

и житья… пусть и не бытья,

но зато – по низкому небу летя,

не сломаешь хребта, дитя!

Но зато вблизи – то же, что вдали,

и нарциссы не отцвели…

всё чудесно, Ли,

всё плекласно, Ли,

не голюй, дологой Ли!

А потом… тут кроны со всех сторон -

очень много весёлых крон,

соберёшь в карман их тяжёлый звон

и – домой: бароном барон!

Там давным-давно все сидят на мели,

а кто нет, те в землю легли:

всё чудесно… Ли?

всё плекласно… Ли?

Не голюй, дологой Ли!

А г н е ш к а

Есть у Агнешки книжка из Польши -

трудно читать без слёз.

И есть у Агнешки старенький Порше -

правда, без двух колёс.

Агнешка любит местного пана

по имени Серен Бек:

на усах у пана – морская пена,

и он неплохой человек.

Правда, он презирает Агнешку -

есть тут такой курьёз:

за её ужасную польскую книжку

и Порше без двух колёс.

Но, когда он пьян, тогда всё в порядке -

так уже случилось разок:

и у них возникли общие предки

и даже общий язык,

и пан Серен слушал польскую книжку,

почти не скрывая слёз,

и пан Серен даже катал Агнешку

на Порше без двух колёс.

Сильвана

«Ах, судьба меня, наверно, прозевала:

я сбежала придорожного межой», -

так рассказывала музыка Сильвана

о судьбе своей – практически чужой.

А судьба её стояла и смотрела -

без участья, хоть, пожалуй, и без зла -

как она своё ветшающее тело

над Европой, словно перышко, несла.

И судьба её качала головою:

дескать, с музыки-то нам какой же прок? -

и давилась местной фразой горловою,

застревавшею гортани поперёк.

Так Сильвана всё летала и летала -

не задерживаясь, стало быть, нигде:

всё летала от квартала до квартала,

от одной своей звезды – к другой звезде:

из породы серенад или рапсодий,

без занятий, без семьи и без гнезда -

и её лишали всех земных пособий

раз в полгода… или чаще – как когда.

Мухаммед

Добродетели нет и греха нет -

и всему тут одна цена:

пятилетний цветок Мухаммед

понимает, что жизнь – война,

и пугает весь мир картинкой,

где сто бомб в облаках висят.

Самому ему – пять с полтинкой,

а глазам его – шестьдесят.

Так что мирной судьбы останки

не тревожат его уже:

на душе у него лишь танки,

одни танки лишь на душе.

И, как птица, снаряд порхает

над склонённою головой

и поёт ему: «Ах, Мухаммед,

почему ты ещё живой?»

И тогда с виноватым видом

он бросается к маме: мол,

я умею быть и убитым,

дайте только уткнусь в подол!

Насимбану

Трудно жить всему некрасивому:

ветер его по свету несёт.

Но некрасивую Насимбану

Бог её племени пасёт -

шепчет ей крохотные истины,

сводит Насимбану сума…

Истины, небось, неказистые,

как и Насимбану сама.

Ходит по городу Насимбану,

личико скрывая в платке,

молится тряпичному символу,

в чёрной зажатому руке.

А начнет Насимбану сетовать -

мигом её маленький Бог

тут как тут, и ну с ней беседовать,

аж до синевы на губах:

дескать, моя чёрная деточка,

грех тебе сетовать, мой свет:

глянь, какая белая веточка -

таких у нас на родине нет!..

Так вот и спасает Насимбану

так и отпускает ей грех,

а она уж – то апельсин ему,

то банан ему, то орех…

А ш и л ь

У Ашиля крылышки за спиной

и две-три лягушки на ужин.

У Ашиля французский – почти родной,

но французский нам тут не нужен.

Нам и крылышки, собственно, не нужны,

а лягушки – не наша пища,

Если б он уехал из этой страны,

всё бы было гораздо проще.

Нет, живёт же себе, чудак-человек…

слава Богу, что где-то в гетто!

Утверждает, правда, что, вроде, грек,

но при этом – чёрного цвета.

А под вечер выберется, как тать,

к резиденции королевы -

и давай, говорят, в облаках летать

направо-налево!

Иногда, говорят, летает до трёх-

четырёх, иногда – до рассвета.

И ещё у него есть дружок, Патрокл…

Тоже грек, но странного цвета.

Хабиба

Хабиба смеялась, а слёзы текли и текли,

они всё текли и текли, а Хабиба смеялась:

чтоб ей засмеяться, нужна была сущая малость -

и малость случалась, а слёзы текли и текли.

Хабиба всегда рисовала каких-нибудь рыб -

ужасно весёлых и сильно нездешних расцветок

на мокрых салфетках, и рыбы срывались с салфеток,

и вдаль уплывали, а слёзы текли и текли.

И все говорили Хабибе: «Хабиба, не плачь,

теперь уже всё хорошо – и не будет иначе!»

И, комкая в пальцах салфетку: «Нет-нет, я не плачу», -

смеялась Хабиба, а слёзы текли и текли.

А слёзы текли и текли, наполняя очки -

две круглые чаши на полных щеках у Хабибы,

и в чашах плескались глаза – две весёлые рыбы,

далёкие рыбы средиземноморских широт:

там были прозрачны пространство и время, и там

беспечное лето дружило с беспечной зимою,

и местная девочка бегала к тёплому морю,

ещё без труда различая, где смех, а где плач.

Ильмурад

Ильмурад как сказал, так и сделал -

это, в общем-то, просто понять:

Ильмурад как сказал, так и сделал -

и потом переделал опять,