Орест и сын - Елена Семеновна Чижова

рот снегом. «Неужели поверила? — села и скрестила ноги. — Мегера, ведьма старая… Это для Ксанки, блаженной! У них же документы, сестры, врачи… Так бы и путали — всех», — Инна представила себе конверты — белые, с младенцами, сестры раздают кому попало…

Встала и пошла обратно к парадной. У мусорных баков крутилась бездомная собачонка.

«И назвали бы по-другому», — шла, подбирая себе новое имя, как будто не досталась никому.

Собачонка облизнула острую мордочку и завиляла хвостом. Инна оглянулась. Хромая на заднюю ногу, собачонка бежала следом.

— Фу! Фу! Вон отсюда!

Бездомная собачонка оскалилась, припадая к земле.

— Жу-у-чка! — проскрипел довольный голос. — Чего это, снова пришла? Укольчик ставить? — хихикало из щели.

Она постучала, надеясь, что тощий откроет.

— Я к тебе по-хорошему, а у них, всё одно, пусто. Этот-то, — он погладил себя по лбу, — портфельчик взял и — шасть. А бабка сиднем сидит: стучи не стучи. Ждать теперь надо.

— Ладно, — она села на ступеньку.

— Грязь-то какая, а ты — пальтом, — он всплеснул тараканьими лапами. — Вставай, девка! Нельзя на камне.

— Вы старуху давно знаете?

Ободренный вопросом, Таракан выполз на площадку. Застиранная гимнастерка, на плече голубоватая заплата:

— А тебе-то чего? Ишь, пришла вопросы спрашивать!

— Она сумасшедшая? — Инна спросила вежливо.

— В дурдом собралась свезти? — он подмигнул, шевельнув усом. — Раньше не свезли — теперь-то кто тронет: одной ногой в могиле. На кладбище уж теперь…

— Нет! — Инна прервала громко. — Никто и никуда ее не свезет, пока она не скажет мне правду…

Таракан заполз обратно и кивал из щели:

— Ага, ага… Значит, как скажет — подавай транспорт? Она тебе скажет — ты только слушай!

— Убирайтесь вон! — Инна вскочила и, размахнувшись, припечатала дверь.

— Тянучку хочешь? — дверь снова скрипнула. Наружу вылезла рука.

— Ладно, — идя на мировую, Инна взяла конфету.

— А то заходи. Услышим, коли придут, — он кивал, приглашая.

«Черт с ним, чем сидеть», — она встала и отряхнула пальто.

— Картошечки будешь?

Из кухни шел густой запах.

Таракан собирал на стол: тарелки, хлеб ломтями, бутыль с беловатой полупрозрачной жидкостью, заткнутую комком марли.

— Ну чего, выпьем? — он подмигнул, покачивая бутыль. Беловатая жидкость плескалась тяжело.

— Спасибо, я ни есть, ни пить…

— Дак картошечки-то? — голубая заплата кривилась. — Ну как знаешь…

Взмахнув головой, Таракан кинул в рот содержимое чашки. Усы замерли.

— Первая — колом, — крякнул и склонился над сковородой.

Запах застарелой пыли перебивался едким спиртовым духом. По потолку грязные разводы — следы протечек. В углу — полка, на ней — чучело: собачья голова на подставке. Грязные выцветшие обои — серо-желтые, в каких-то узорах. Инна приглядывалась. Нет, никакие не обои. Картинки: рядами, почти без просветов — одна к одной. «Стенгазета, что ли?..» — покосившись на Таракана, Инна встала и подошла.

За спиной крякнуло:

— Вторая — соколом!

Фотографии крепились к стене портновскими булавками. Мужчины. Каждый по два раза: сбоку и лицом. Целая стена лилипутов, одетых в одинаковые рубахи. В правом углу — буква, рядом, через черточку — число.

— Это — кто? — она обернулась к Таракану.

— Э-эти? — он нянчил бутылку. — Тебе-то чего за дело? Пришла к старухе, вот и жди… А хочешь, смотри! — язык заметно заплетался. — Мертвые сраму не имут.

— Они — мертвые? — Инна оглядывала с интересом.

— Кому мертвые, а кому и мил-товарищи, — он хихикал, шевеля ложкой.

— А вы их что, знали?

— Зна-а-ал? — Таракан стукнул бутылью. Тяжелая рыбина плеснула на дне. — Стали бы они со мной знаться! — он поднялся и подошел к стене. — Я для них — клоп, насекомое запечное, — по одной вырвал булавки и выложил на стол. — Во, этот! Живьем бы в гроб полез, лишь бы со мной не знаться, — он гладил карточку нежно. — А я их все-ех к стеночке, — пригрозил пальцем, отцепил еще одну и протянул.

— Он — кто? — Инна смотрела внимательно: короткостриженая голова, тени в углах глаз, нижняя губа, как будто набрякшая кровью…

Таракан глянул:

— Ученый какой… или инженер…

— Их что, для вас фотографировали?

— Ты, девка, будто с печи упала, — Таракан отвечал с пьяной обстоятельностью. — Неужто, для меня! Для дел… Третья — мелкой пташечкой! — выдохнул и кинул в горло.

— Их что, на войне убило? — Инна покосилась на вонючее пойло.

— Тьфу! Следователь чистый, а не девка! Зовут-то как?

— Никак, — она буркнула.

— Ага, — Таракан кивнул, ничуть не обидевшись. — Значит… будешь Динкой. А чего? Хорошее имя. У меня сучка была. Тоже Динкой назвал. Ла-асковая… С работы приду, прям ластится… Потом-то сдохла, — он кивнул на собачье чучело.

С лестницы послышался шум. Таракан прислушался:

— Нижние, — махнул презрительно и поманил пьяным пальцем: — Не на войне они, поняла? — он подползал ближе, перебирая лапами по столешнице. Зашептал, прикрывая голые десны. — Я ить там у входа дежурил. Ну? Поняла?

— У входа — куда? — Инна отодвинулась.