Второй выстрел - Вера Михайловна Белоусова

— Дава-ал! — с ненавистью протянул он. — С понтом, для дела… Чтобы освободиться там от чего-то… хрен знает… Философию под это дело подводил!

— Откуда ты все это знаешь? — невольно сорвалось у меня с языка. Не надо было спрашивать, это могло его разозлить, и к тому же — я ведь и так знал ответ.

— Я-то? Я все-о-о знаю. Я с нее глаз не спускал. И к Ольге, между прочим, из-за нее… втерся… А потом… Потом она смылась. А я прошляпил, козел. Ты говоришь — откуда? А она, между прочим, не очень-то и скрывалась. Гордилась даже. Она у него вроде подопытного кролика была — вот хочешь перь, хочешь не верь. Эксперименты ставил… Сволочь! А последнее время она совсем была какая-то… не в себе. Вот когда к Ольке приезжала… и до того тоже… Про какое-то предательство ладила. А кто предал, кого предал — не поймешь. Я думал — это она про него, про то, что он ее предал, папаша твой — ну вот, когда с Ольгой спутался. А потом понял: нет, не то. Это она про себя говорила. Вроде, она кого-то предала, причем дважды. Не понял я, — с тоской повторил он. — Такая была чудная… И говорила чудно… Ничего я не понял…

Он запустил руки в волосы и стал быстро-быстро ходить взад-вперед по комнате. Ох, каким же я себя чувствовал дерьмом! Он корил себя за то, что недопонял, не сумел ничего предпринять. Тимоша… шут, шпион, которого я привык считать ничтожеством… А я-то, я-то все время был тут же и вообще на все плевать хотел! То есть не то что плевать… а просто не видел дальше собственного носа. Это я, я, а не Тимоша, должен был схватить ее за руку и остановить. У меня, видишь ли, была драма! Да если бы я знал, что он вытворяет, я бы просто его убил! То есть… Последняя мысль меня самого ошарашила и одновременно слегка отрезвила. Мое-то «убил», конечно, было фигурой речи… а кто-то сделал это вместо меня — в самом что ни на есть прямом, а не переносном смысле. Не исключено, правда, что у того человека были совсем другие резоны. Из-за кого же его все-таки убили? Из-за Соньки? Из-за Ольги? Или вообще из-за кого-то или чего-то другого?

«Шут с ним, впрочем, с убийцей, — пронеслось у меня в голове. — Потом. Все это потом». В тот момент меня интересовала Сонька и только Сонька. Все было одно к одному… И все-таки я не верил. Не до конца верил, не мог. «Газета! — вдруг выдал мой автопилот. — Найти газету!» Я не знал, где ее искать. Пойти в библиотеку? Оказаться в читальном зале, среди множества людей, занятых нормальными, спокойными делами? Почему-то мне было страшно об этом подумать. Мне казалось, что блаженной библиотечной тишины я уж точно не выдержу — вдруг возьму и завизжу, заору как резаный или выкину что-нибудь в этом роде.

«Мышкин!» — такова была моя следующая мысль, давно уже гнездившаяся в укромном уголке сознания. Постепенно она разрослась и вытеснила все остальные соображения. Я забыл про револьвер и про то, что боялся выдать мать. Все забыл. Мне срочно нужен был Мышкин. У него, кстати, и газета была. Мне решительно недосуг было подумать, кто и зачем прибрал к рукам мою!

Я позвонил ему из ближайшего автомата. Телефон не отвечал. Я позвонил из второго, из третьего, я звонил каждые пять минут — и так, в общей сложности, в течение получаса, постепенно впадая в отчаяние. Но тут снова сработал автопилот, он же — внутренний голос, и, между прочим, это было одно из самых удивительных его выступлений. «В больницу!» — скомандовал он. Честное слово, я чуть было не спросил: «В какую больницу?», но спохватился…

Войдя в больничный парк, я вдруг немного опомнился, а опомнившись, растерялся. Ну вот, я приехал в больницу — а дальше что? Зачем мне Глинка? Мне не Глинка нужен, а Мышкин! В тот день, кстати, резко похолодало, люди вокруг были в плащах и в куртках, кое-кто даже в шапках, а я выскочил из дому в тонком свитере, так что пока я стоял и размышлял, меня начал бить колотун. Я подумал, что лучше развернуться и уйти. Но — куда? На работе Мышкина не было… Домой, к револьверу? Чтобы согреться, я немного попрыгал на месте под удивленными взглядами редких гуляющих и пустился трусцой наугад по какой-то аллее. Между прочим, выходило, что я со всех ног несусь в психушку. Но в тот момент я не мог оценить пикантности ситуации — мне было совсем не до того.

Знаменательно, что, увидев на лавочке две знакомые фигуры, я ничуть не удивился. А вообще-то совпадение было довольно странное. До сих пор не знаю, как я мог угадать, что Мышкин поедет к Глинке именно в это время. Теоретически он мог быть в двадцати других местах. Я никогда не спрашивал, сколько дел он ведет одновременно, но, думаю, ему было чем заняться, кроме нашей семейки. И тем не менее он был здесь. Вдвоем они смотрелись довольно странно. На Глинке был темно-синий плащ, казавшийся куцым, потому что из-под него со всех сторон: снизу, сверху, из рукавов — выглядывал белый халат. Мышкин был в черном пальто и, к моему изумлению, в шляпе. Толстый и тонкий сидели вдвоем на лавочке, голова к голове, как сообщники, и о чем-то негромко беседовали.

Я вылетел на них сбоку. В первый момент они меня не заметили, так что в принципе у меня оставалась возможность потихоньку ретироваться. Умом я понимал, что Мышкину мое появление в такой ситуации совершенно ни к чему. Но тут на меня что-то нашло — словами не описать. Увидев Мышкина, я испытал то же, что и ребенок, долго разлученный с родителями и наконец их увидевший. Наперекор всякой логике и здравому смыслу я встал перед ними «как лист перед травой» и произнес какую-то совершенную нелепость:

— Здравствуйте! Извините, что помешал.

Надо было видеть, как они на меня посмотрели! Как будто я был не я, а чудо-юдо. Глинка молчал, а деликатный Мышкин промямлил что-то вроде:

— Ничего, пожалуйста…

Словом, вышла совершенно идиотская сцена. Первый шок постепенно сменился немым вопросом. Молчать было невозможно, и я попер напролом.

— Можно вас на минуточку? — спросил я Мышкина, стараясь не смотреть на Глинку. — Буквально на два слова.

Мышкин растерянно попросил у Глинки прощения