«С Богом, верой и штыком!» Отечественная война 1812 года в мемуарах, документах и художественных произведениях - Сборник

В то время как армия проходила через Москву, генерал Милорадович, командовавший арьергардом, сражался с королем Неаполитанским. Он действовал смело и храбро и покрыл себя славой. Особенно замечательно присутствие духа, с каким он заключил перемирие с королем Неаполитанским. Король, довольный тем, что ему удалось занять Москву без кровопролития, согласился на все требования генерала.

Москва представляла любопытное зрелище: французы и русские толпились вместе в этом обширном городе.

Перемирие, заключенное обоими генералами на слово, не сходя с лошади, вся честь которого принадлежит генералу Милорадовичу, дало возможность вывести из столицы последние войска безо всяких потерь. В городе остались одни раненые, размещенные по госпиталям.

В 9 часов вечера из Москвы выступил наш последний отряд. Мюрат вступил в нее в 5 часов.

Когда стемнело, мы продолжали наш зловещий марш и нагнали Кутузова в Панках, на Рязанской дороге, где все уже были погружены в глубокий сон. Барклай и Милорадович бодрствовали – фельдмаршал Кутузов мог положиться на них.

Трудно, почти невозможно, описать состояние нашего духа после выступления из Москвы. Каждого волновали различные интересы: кто сокрушался о потере дома, кто об утрате родных; большинство горевало о потере столицы. Все еще более прежнего желали сразиться с неприятелем и были готовы на всякие жертвы. Когда Москва была оставлена, все поняли, что приходится спасать уже не город, а империю, и говорили: «Война только что начинается».

Глава V

«Пылай, родная! Бог с тобою…»

Наполеон в Москве

Д. Давыдов 1812 ГОД

Еще мы были в неведении о судьбе столицы, как 9-го числа прибыл в Юхнов Волынского уланского полка майор Храповицкий[50], сын юхновского дворянского предводителя, и объявил нам о занятии Москвы французами.

Я ожидал события сего и доказывал неминуемость оного, если продолжится отступление по Смоленской дороге, но при всем том весть сия не могла не потрясти душу, и, сказать правду, я и товарищи мои при первых словах очень позадумались. Однако так как все мы были неунылого десятка, то и начали расспрашивать Храповицкого о подробностях. Он уверил нас, что оставил армию в Красной Пахре, что она продолжает движение свое для заслонения Калужской дороги, что Москва предана огню[51] и что никто в армии не помышляет о мире…

Я затрепетал от радости и тут же всем находившимся тогда в городе помещикам и жителям предсказал спасение Отечества, если Наполеон оставит в покое армию нашу между Москвой и Калугой до тех пор, пока она усилится следуемыми к ней резервными войсками и с Дона казаками. Кто мало-мальски сведущ был в высшей военной науке, тому последствие превосходного движения светлейшего в глаза бросалось.

Слова Москва взята заключали в себе какую-то необоримую мысль, что Россия завоевана, и это могло во многих охладить рвение к защите того, что тогда только надлежало начинать защищать. Но слова Москвы нет пересекли разом все связи с ней корыстолюбия и заблуждение зреть в ней Россию. Вообще все хулители сего превосходства мероприятия ценят одну гибель капиталов московских жителей, а не поэзию подвига, от которого нравственная сила побежденных вознеслась до героизма победительного народа.

Ц. Ложье

Великая армия

Сегодня утром за деревней Черепово, при нашем приближении к Хорошеву, пока саперы перекидывали мост через Москву-реку для третьего перехода через нее, кто-то из разведчиков, прикрывающих сбоку колонны, указал на один холм… последний!

Выражаясь их словами, новый мир открылся им. Прекрасная столица под лучами яркого солнца горела тысячами цветов: группы золоченых куполов, высокие колокольни, невиданные памятники. Обезумевшие от радости, хлопая в ладоши, они, задыхаясь, кричат нам: «Москва, Москва!»…

При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все кучей бросаются и карабкаются по собственной охоте на холм, откуда мы услышали этот громкий крик. Каждому хочется первым увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости, и отовсюду слышишь: «Наконец-то! Наконец-то Москва!» Мы не устаем смотреть на огромный город с его разнообразными и причудливыми формами, с его куполами, крытыми свинцом или аспидом; дворцы с цветущими террасами, острые башни, бесчисленные колокольни заставляют нас думать, что мы на границе Азии.

От нетерпения войти в Москву мы, не дождавшись постройки моста, вброд переходим Москву-реку. Вице-король, видя настроение войск, дает своей кавалерии приказ тронуться; инфантерия следует за ней.

Наше сердце разрывается от радости по мере приближения, но нас изумляет то, что все окрестные дома покинуты так же, как и везде, где мы проходили. Мы всматриваемся в огромный город и не решаемся верить, что и он пуст, как его окрестности.

Мы скорее склонны думать, что жители предместий, устрашенные нашим приближением, массами укрылись в столице. Всякого, высказывающего предположение, что Москва покинута, сейчас же товарищи поднимают на смех. И действительно, можно ли предположить, что столько роскошных дворцов, великолепных церквей, богатых магазинов покинуты своими обитателями!

Беседуя так, дошли мы до деревни Хорошево, находящейся в расстоянии полуторы мили от Москвы. Колонна остановилась, чтобы прийти в порядок, надеть парадную форму и подождать возвращения адъютанта вице-короля с приказаниями от императора. Он нас разочаровал: наше вступление в столицу царей было отложено на завтра.

Ф. П. Сегюр

История Наполеона и великой армии в 1812 г

Подъехал сам Наполеон. Он остановился в восторге, и радостное восклицание вырвалось из его уст. Недовольные маршалы со времени Бородинского боя отдалились от него, но при виде пленной Москвы, при известии о прибытии парламентера, они были поражены величием достигнутого и, опьяненные энтузиазмом славы, забыли о своих распрях. Они толпились около императора, воздавая должное его счастью, и были готовы приписать его гениальной предусмотрительности ту нерадивость к достижению полной победы, которую он проявил 26 августа.

Но первые движения души Наполеона бывали непродолжительны. Слишком много у него было забот для того, чтобы предаваться своим ощущениям. Его первое восклицание было: «Так вот он наконец, этот знаменитый город!» – и затем прибавил: «Давно пора!»

И его взоры, устремленные на эту столицу, выражали уже лишь одно нетерпение. Ему казалось, что в ней он видит все Русское государство…