Пепел Клааса - Фрол Владимиров

Тётя Гертруда, сестра дяди Генриха, ненавидела большевиков. Причин было множество: продразвёрстки и голод, доводивший до людоедства — она рассказывала, как родители поедали собственных детей — захват заложников, пытки, казни и прочие прелести красного террора. В первые дни оккупации она, фольксдойч, устроилась работать машинисткой и переводчицей при штабе. Её быстро приняли в партию, где она сделала стремительную карьеру. Тётя Гертруда окончила войну в американской оккупационной зоне, успешно прошла процесс «денацификации» и приняла самое активное участие в созидании западногерманского экономического чуда.

Собрались всей семьёй в 91-м в уютном домике тёти Гертруды на окраине Шписсерсау. Славные старички, дядя Генрих и тётя Гертруда обнялись и долго стояли так, не в силах вымолвить ни слова. Потом пили чай, пели, смотрели фотографии. Дед с бабкой на снимках казались Эдику героями чёрно-белого фильма про войну: дядя Генрих — в гимнастерке и фуражке пограничника с пятиконечной звездой, бравый со здоровенной овчаркой, тётя Гертруда — холодная блондинка в сером облегающем кителе, белой блузке и чёрной пилотке. Эдик разглядывал эсэсовские руны на пожелтевшем глянце и пытался представить себе фронтовые будни тёти Гертруды и дяди Генриха.

Дядя Генрих давно отрёкся от коммунизма, а тётя Гертруда ещё раньше — от национал-социализма. От «измов» она избавилась, но в политкорректности не преуспела. Странная она, тётя Гертруда. Сказать чтоб сварливая — нет, хоть и ругает всё на свете. Сказать, что осталась в глубине души националисткой — тоже вряд ли, хотя евреи у неё «талантливые грязнули», русские — «лентяи и пьяницы», французы — «бездельники и развратники», итальянцы — просто «плуты», англичане — «мартышки», американцы — «гориллы» и так далее.

— А немцы? — осторожно поинтересовался однажды двадцатилетний Клаас.

— Эти хуже всех, — тётя Гертруда изящно поставила бокал с вином на стол. — Немец — это диагноз. Тебе очень не повезло Эуард, ты родился немцем. Теперь тебе придётся жить с этим до конца. Но не переживай, в худшем случае твой позор продлится ещё лет пятьдесят, шестьдесят. Даже наличие голландской крови в твоих жилах не меняет дела. Взгляни на себя, — тётушка сунула ему зеркало. — Видишь? Немец. Берегись себя, Эдуард, такие головы как твоя просто созданы для стальной каски и бронзового бюста. Не на твори пакостей, ты к этому предрасположен.

Немец, — тётя Гертруда с раздражением бросила зеркальце на туалетный столик, — это болезнь! Оглянись вокруг, посмотри на эти сальные рожи! Вон, смотри, — бойкая старушка отодвинула гардину. На улице скрипящий от чистоты господин погружался в чёрный мерседес.

— Погляди на него, сколько самодовольства, сколько пафоса. А кто он такой, этот Миллер? Всю жизнь недвижимостью торговал, прыщ на ровном месте.

Ни один народ в Европе, мой дорогой Эдуард, ни один народ, даже австрийцы, нас не любит. Не любят они Миллеров. Зато Миллеры себя ой как любят. Правильно, не за что нас любить. Немцы — пустейшие люди, замученные собственной неполноценностью. Отчего мы из кожи вон лезем, весь мир своей продукцией завалили? Если ты полагаешь, что дело только в деньгах, то сильно ошибаешься. Мы хотим заставить уважать себя, мы без конца заняты повышением самооценки. Немецкая философия, немецкая музыка, немецкое качество — Бош, Фольксваген, Мерседес, БМВ, Опель, Сименс. Как же, нас знают везде! Выскочки.

— А какой народ хороший по Вашему? Какая страна Вам нравится?

— Скоро я туда отправлюсь, дорогой мой, и сразу же пришлю тебе открытку. Отправлю с Deutsche Post, так что придёт без опозданий, не переживай.

— Вы собираетесь в тур-поездку? А что ж молчали до сих пор?

— Не в тур-поездку. Я эмигрирую.

— Как? Куда?

Пожилая дама вновь отодвинула гардину.

— Вон туда.

Под нависшими кронами дубов приветливо улыбались ажурные кладбищенские ворота.

Странная она всё-таки, тётя Гертруда.

— Он в Крыму погиб, — рассказывает Лысый, не обращая внимание на Эдика. — Я ездил к нему на могилу. Немцы нашим платят, чтобы присматривали за кладбищем. Там прям оба кладбища рядом: вот — наше, а вот — немецкое. На нашем бурьян, колдобины… Я споткнулся и прямо рылом в гробницу… А немецкое кладбище — всё чистенько, ухожено. Сидишь себе спокойно, вспоминаешь, выпиваешь…

Кто его знает, может и правда лучше б сейчас жили, если бы этот их, как его… победил… третий рейх — о! — Лысый многозначительно трясёт указательным пальцем, и добавляет, чуть помедлив:

— Почему «третий»? Где ж первые два? Ты не знаешь, а?

Эдик молчит.

«Третий рейх? — кричит он про себя. — Да что он знает о третьем рейхе, этот бомжара!»

Клаас знает толк в «третьем рейхе». Он не жил в те времена, но это и неважно. Совсем неважно. Потому что третий рейх всегда рядом. Клаасу знаком его вкус, цвет и запах. Слушая рассказы словоохотливой тётушки Гертруды, он понимал всё с полуслова. Да, да, эти чувства ему знакомы.

Когда из меннонитской общины исключали старшего брата его лучшего друга, а Амалия Вольдемаровна молчала, не смея поднять голос в их защиту, хоть и презирала тех, кто обвинял его в «открытом грехе» — это был миниатюрный третий рейх.

Когда пацаны зажали в углу девятилетнюю девчонку, раздели, и, не зная ещё, что с этим делать, ловили кайф от её всхлипываний, Эдик стоял в стороне и смотрел — это было его личное посвящение в третий рейх. «Не надо, — жалобно хныкала мелкая, — я буду плакать». Они хохотали, большие и сильные. Клаасу то становилось жаль малявку, то любопытно, а то, вдруг, захотелось подойти поближе и сказать ей в лицо: «Ну и плачь!» И гаденькое удовольствие защекотало внутри.

Несколько лет спустя, когда ему объявил бойкот весь класс, и Дюбель, его дружбан, выкрал тетрадку со стихами и стал громко декламировать, выслуживаясь перед большинством, на Клааса вновь повеяло духом третьего рейха.

Однажды, на пляже, уличный волчонок, Эдик, держал своего соперника за волосы и макал в воду до тех пор, пока тот чуть сознание не потерял, все стояли и смотрели. Клаас знал, что никто не вступится… потому что таков закон третьего рейха.

Но во всём своём ослепительном великолепии третий рейх явился в апреле девяносто пятого в Самашках.

Вообще-то Клааса там не должно было быть, потому что операцию поручили контрактникам. Он же попал в Самашки по личному распоряжению Соловьёва. Майор вызвал Клааса ночью и приказал погрузить в машину девять небольших ящиков. Клаас удивился: неужели никого поближе не нашлось? Вдвоём они поехали в Серноводск. Соловьёв зажёг свет в кабине и, щурясь, стал разглядывать какие-то документы, вписывать цифры, ставить подписи. Машину кидало на ухабах, так что записи выходили большие и неуклюжие, будто выведенные детской рукой.

— На следующей неделе намечена карательная операция, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаг. — В Самашках. Ты включён в состав группы. Скажу сразу, затея это бестолковая, исполнители — бездарные, но наверху решили — будем исполнять. Воспринимай как стажировку.

Майор сложил бумаги в папку и уставился на дорогу.

— Смотри, аккуратно. Тут свежая воронка.

Клаас ждал разъяснений относительно задач операции, но Соловьёв добавил только.

— Когда-нибудь бардак этот прекратится.

— В Чечне?

— В Кремле. Возьмут же наконец власть профессионалы. Им наш опыт пригодится. Я рассчитываю, что ты пойдешь работать в ФСК. Без профессионалов Кавказ не успокоить.

Клаас и впрямь подумывал о сверхсрочной службе, потом поступил бы в Академию ФСБ, у зам. начальника больно имя хорошее — Владимир Леопольдович Шульц. Соловьёв нахваливал: «Из ваших, — говорил, — из Нижнего Тагила». Клаас наверняка бы остался, если бы не гибель Соловьёва. Без майора всё, чем он занимался на войне, да и сама война, теряла смысл.

Они остановились возле больницы. Лейтенант мед. службы принял коробки и расписался в документах.

— Вскрыть при вас?

— Да.

Соловьёв кивнул Клаасу следовать за ним.

— Сержант, помогите распаковать груз.

Офицер мед. службы и Клаас принялись открывать коробки. Теперь Эдик понял, почему они были такими тяжёлыми. Внутри каждой из них помещался металлический контейнер. Крышка мягко поднялась. Клаас заглянул внутрь и отшатнулся: на него смотрела мертвыми глазами человечья голова.

Лейтенант надел резиновые перчатки и извлек содержимое из контейнеров. Девять застывших парафиновых лиц. Совсем недавно это были живые люди: они курили, травили анекдоты, смеялись, матерились.

— Все опознаны? — спросил лейтенант.

— Да, вот документы, — Соловьёв отдал бумаги.

— Так, ноль восемь — Северихин Игорь Петрович, семьдесят-седьмого года рождения, место жительства: Воронеж; Любомиров Павел Александрович, семьдесят-шестого года, Архангельск… Да, все на месте.