Третья жена - Лайза Джуэлл

– Ты только посмотри на себя! – добродушно сказал Эдриан. – Это же надо так набраться!

Майя улыбнулась, закинула руки ему на шею. Милый, милый Эдриан!

– Спокойной ночи?

Майя сбросила туфли и оставила их на полу в гостиной; схватила кошку, поднесла ее к лицу, с наслаждением вдыхая запах чистой шерсти.

– Было чудесно… – пролепетала Майя.

– Я вижу. – Он смотрел на нее с любовью. – Как Сара?

– Хочет еще пару лет поработать, а потом переучиться на школьную мымру.

– Вот это да! – Эдриан приподнял бровь. – Неожиданное развитие событий.

– А у меня месячные, – объявила Майя.

Она видела, что он соображает, какое выражение придать лицу. Выбрал сочувственное. Ошибочка! Ей хотелось, чтобы он выглядел уничтоженным.

– Милая… – проговорил он. – Как жаль!

– Как мы поступим? – спросила она более драматичным тоном, чем собиралась. – Как мы поступим, если не сможем завести ребенка?

– Сможем, никуда не денемся.

– Нет, – твердо возразила она. – Это очень вряд ли. Я еще ни разу в жизни не беременела, хотя сознательно рисковала. Очень может быть, что со мной что-то не то.

– В таком случае, – Эдриан снял очки и потер переносицу, – надо постараться выяснить. Используем все возможности.

– Ты действительно этого хочешь? Я хочу сказать, ты действительно хочешь еще одного ребенка? Так сильно, что готов на лечение от бесплодия? Потратить тысячи фунтов? При том, что все может оказаться напрасно? А вдруг я забеременею, что тогда? Как это будет? Тогда уже не придется нежиться в постели по выходным, потому что младенцы…

– Это почему же? – перебил ее Эдриан.

– А где они будут спать? Здесь для них совсем нет места. А как будут себя чувствовать остальные, когда их потеснит новый кронпринц или принцесса? Вот я и подумала… – Она выдержала паузу. – Может, это не такая уж удачная идея? Может, если не получится родить, то нам надо отнестись к этому по-философски?

Эдриан выключил настольную лампу, сел рядом с Майей на диван, крепко обнял, стал смотреть на нее своим проникновенным взглядом: мол, я весь внимание, я превратился в слух. Глядя в его ласковые карие глаза, на его добрую физиономию, она вдруг с опустошающей силой, пронзительно поняла, что больше его не любит. Майя ахнула – так, чтобы он не услышал. Он болтал что-то вроде «давай подождем, как ты будешь себя чувствовать через месяц-другой, мы можем возвращаться к этому разговору, когда тебе понадобится, при необходимости мы найдем способ», а она молча кивала и пыталась урезонить себя: «Я просто выпила, это просто гормоны, просто чертовы письма сводят меня с ума». Но чем больше она с собой боролась, тем яснее становилась для нее истина.

Все кончено.

Она не хочет ребенка от этого человека, не хочет, чтобы ко всей куче его багажа, и так готовой обрушиться, добавился лишний чемодан. Не хочет больше жить здесь, в этом гостевом доме для чужих детей; не хочет больше служить причиной для новых тревог, новых реорганизаций; не хочет шепота у себя за спиной, не желает, чтобы ее прическу и ее рождественский пудинг обсуждала толпа самозваных критиков; не желает сидеть на заднем сиденье машины!

Эдриан говорил, а Майя крутила на пальце обручальное кольцо, все больше осваиваясь с новым чувством и ощущая мощный прилив адреналина. Потом взяла руку Эдриана в свою, посмотрела на него и сказала с уверенностью, оказавшейся для нее самой полной неожиданностью:

– Знаешь что? На самом деле нам, думаю, лучше прекратить попытки завести ребенка, Эдриан. Потому что… – Она излишне сильно сжала ему руку. – Я больше не уверена насчет нас с тобой. Не уверена, что это то, что надо.

Последовавшее за этим заявлением молчание длилось тысячелетия, бесконечно звенело в межгалактической пустоте. Оно проникло во все уголки вселенной, обмоталось вокруг каждого дюйма всего сущего во веки веков.

Снаружи проехала одинокая машина, скользнув по ним фарами и высветив немой ужас у Эдриана в глазах. Молчание продолжилось, и Майя уже не была уверена, что произнесла такое вслух.

Потом Эдриан медленно, беззлобно высвободил руку, встал, чмокнул Майю в макушку и сказал:

– Я пошел спать, родная. Увидимся утром. Люблю тебя.

– И я тебя, – машинально отозвалась Майя.

Она смотрела, как он закрывает свой ноутбук, аккуратно складывает чертежи, наливает себе стакан воды, покидает комнату. Это было все равно что следить за призраком. Майя покачала головой, не уверенная в том, что только что увидела, что только что произошло – или не смогло произойти. Потом она сварила себе кофе, налила воды, села и выпила то и другое – экономя движения, совсем как робот. Достала из сумки телефон, чтобы зарядить, и увидела новую эсэмэс, от Кэт. Майя открыла сообщение и прочла: «Ты что, психованная? Как ты можешь сомневаться, что выглядишь сногсшибательно? Не волнуйся, я сотру. Никто этого не видел, только я и Люк!» И смайлик.

Вот оно! Последний шуруп, пригвоздивший ее к стене. Прозвучало это именно так, как сказал бы острый на язык Люк: жестоко, чтобы вызвать виноватый смех. Она подавила возмущенный возглас и отправилась спать.

Из-за двери спальни доносились звуки: Эдриан открывал и закрывал гардероб, чистил зубы. Майя немного постояла, борясь с головокружением и держась за дверную ручку. Потом вздохнула, развернулась и пошла стелить себе постель на нижней койке в детской. Легла, уткнулась лицом в подушку и почувствовала запах головки Бью.

33

– Где твоя «Доска гармонии»? – спросил Отис, увидев сквозь свою длинную челку пустое место на стене холла.

– Снял, – ответил Эдриан, затаскивая в гостиную пакеты со снедью и выкладывая покупки на кухонную стойку.

Отис поступил со своими пакетами так же.

– Почему?

Бью застрял в холле, уставившись с разинутым ртом на пустое место, как будто это зрелище было сродни библейскому чуду.

– Потому что она нагоняла на меня тоску, – сказал Эдриан. – Потому что она сделала ее для того, чтоб все ее любили, но это, похоже, не сработало.

– Я ее любил! – возмущенно возразил Бью.

– Да, – сказал Эдриан, – конечно. Ты ее любил.

– Чаще всего, – поправился Бью. – Но иногда – нет.

Эдриан бросил на своего младшенького любопытный взгляд.

– Вот как?

– Да, когда она говорила мне, как поступать правильно. Она была учительницей, но не моей. И мамой моей она не была.

– Не была, – признал Эдриан, – ни твоей учительницей, ни твоей мамой.

– Все равно я чаще ее любил.

– Вот и хорошо, – сказал Эдриан, пересыпая в вазу мандарины.

– А я рад, – сказал Отис, отыскивая в свалке на стойке пачку жевательных конфет, купленную отцом под его напором. – Эта «Доска гармонии» с самого начала была плохой затеей.