Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

русскоязычного журнала «Добрососедство», издающегося не в Берлине (как можно было бы скорее всего ожидать), а в провинциальном Аугсбурге, потому что российская эмиграция конца прошлого века почему-то всем немецким землям предпочитала Баварию, журнал же существовал именно на потребу этой группы германского населения. Но и в этом городе бывающий достаточно редко, мотающийся по всему миру и порой надолго исчезающий из поля зрения. Кем же я был сейчас в России?

Я не стал задумываться над этим вопросом; нынче другое было важно. Упрятал карточку поглубже в карман, тщательно пересчитал полученное из банкомата в обмен на высокостоящие евро — и убедился в том, что стал обладателем одной тысячи рублей, или ста россов (так назывались банкноты, возникшие в этой стране после реформы 2026 года, то есть уже без меня). Один росс я протянул носильщику и, против ожидания, получил сдачу. Вернул носильщику мелочь и попросил его принести газету из видневшегося неподалеку киоска.

— Какую, сейид? — спросил он, позволив мне установить, что это нерусское обращение все-таки привилось. Не знаю, надолго ли.

— М-м… — сказал я. — «Известия»? Да, пожалуй. И еще что-нибудь по вашему просвещенному выбору. Кстати, не обременяйте меня сдачей. — Как вам будет угодно, сейид. Поистине, Trinkgeld* — прекрасный способ воспитания вежливости. Даже в России — если только Москва является Россией.

Закинув чемодан в багажник такси, носильщик потрусил к киоску, я ждал его, опираясь на приоткрытую дверцу «ГАЗ-Эмира» — именно такой была марка машины, на мой взгляд, не уступавшей лучшим немецким, но на них непохожей. Высвободившееся время я использовал для того, чтобы оглядеть площадь. Пока что, шагая вслед за носильщиком к стоянке, я успел лишь мельком заметить, что в газетном киоске наличествовало множество изданий, но в целом выглядел он не столь ярко, как в былые времена: заметно убавилось порнографии и прочего чтива на потребу низким вкусам. Зато газеты теперь можно было выбрать практически на любом языке. Быть может, именно потому носильщик — показалось мне — слишком замешкался перед киоском: наверное, пытался сообразить, на каком же языке мне больше всего нравится читать.

Оставалось только глядеть на площадь. Подробности возникали медленно, словно картинка на проявляющейся в ванночке фотобумаге. Но тренированный взгляд уже отмечал разные мелочи, достойные внимания, даже до участия сознания. Достаточно много, чтобы принять в расчет, виднелось мужиков, а еще больше — парней с выбритыми головами.

Интересно… В моду вошли, надо полагать, вуалетки; лица женщин не закрыты, разумеется, никоим образом — и все же… Впрочем, так даже пикантнее. Неподалеку от газетного киоска четверо парней, бритоголовых, от души лупцевали одного — патлатого. Интересно: за что? Неужели за патлатость? Тетрога mutantur…

Я не успел мысленно закончить древнее изречение, одно из десятка, что я еще помню по-латыни. Потому что ко мне как-то очень незаметно приблизился человек. Его прежде неподвижное лицо сейчас украшала приятная улыбка. Легко угадывавшаяся под пиджаком кобура несколько портила фигуру. Впечатления не улучшало и то, что это именно он несколько минут назад на перроне пытался взглядом просверлить мне затылок.

— Здравствуйте, Саладин Акбарович, — проговорил он не тихо, но и не громко — совершенно нормально проговорил. — С возвращеньицем…

Он, разумеется, ошибся. Мое имя от рождения — Виталий Владимирович. Он же, надо полагать, принял меня — ну, не знаю за кого: за араба, может быть, хотя я — чистый русак. Или почти чистый. Правда, от природы смугловат, да и последние полтора месяца, проведенные то в Эль-Ваджхе, то в Джидде — словом, на побережье Красного моря, как правило, не страдающем от отсутствия солнечного света, — добавили южных черт в мою внешность. Но спутать так… Намеренная ошибка? Нет, я не встречал заговорившего со мною никогда в жизни. И долю секунды метался в поисках подходящего к случаю ответа.

— Извините, я не подаю.

Не знаю, как возразил бы он на мое едва замаскированное оскорбление; к счастью, подоспел носильщик с газетами. Я сгреб их и, хотя дорожил минутой, не удержался, чтобы не спросить:

— Там, близ киоска, — за что они его?

Носильщик, разумеется, оказался в курсе.

— За непочтение к старшим. Ехали в одном вагоне в электричке — он там не уступил места старику.

— Милиционер словно не видит.

— В такое не вмешиваются, сейид.

— Одну минутку… — снова заговорил неизвестный.

Но я уже рыбкой нырнул в машину, захлопнул дверцу и дал водителю адрес:

— Отель «Рэдисон-Славянская».

Он врубил скорость. Задок машины завибрировал — и я вместе с ним.

Ощущение было неприятным.

— Задний мост? — поинтересовался я. Он кивнул.

— Чего же так? — сказал я. — Новая машина… Водитель аккуратно опустил окошко, сплюнул наружу и снова поднял, нажав кнопку.

— Наша работа… — пробормотал он, завершив эту процедуру. — Абы продать… — И после некоторой паузы добавил, словно угрожая кому-то:

— Вот мусульманы все схватят, дадут просраться…

— Что, много их уже понаехало?

— Да не сказать. Наших, русских, среди них все больше становится. Эти прям-таки звереют, со стопарем к нему уже не подойдешь…

— А вы за кого? — осмелился полюбопытствовать я.

Шофер ответил не сразу:

— А пошли они все…

И, еще помолчав, добавил:

— Все будут за того, кто жить даст нормально. Чтобы, если, скажем, едешь поглядеть на заграницы, — относились бы, как ко всем людям, и лучше даже. Только откуда такой возьмется?

— Ну а если государь?.. — не утерпел я.

— Ну, от начальства разве чего дождешься. Да еще и кого выберут?

На этот вопрос можно было бы ответить много чего; но я не стал продолжать разговор. Откинулся на спинку сиденья и хотел закрыть глаза, но раздумал. Надо было смотреть, смотреть, только смотреть. Хотя бы из чистого любопытства. Все-таки интересно: что случилось в Москве за столько лет, благополучно прожитых ею без меня. И не менее интересно подумать о незнакомце. О том, что принял меня совсем за другого человека.

Да, значит, кто-то в Москве помнит Салах-ад-Дина ибн Акбара Китоби, побывавшего здесь два с половиной года тому назад, в январе две тысячи сорок третьего, в связи с некоторыми делами, в том числе и теми, что интересовали меня сейчас. Но я-то — честь имею, Виталий Владимирович Вебер, из российских немцев, но, в общем, откликающийся, когда говорят: «Эй ты, русак!» — здесь вот уже двадцать лет как не был. С самого дня отъезда, состоявшегося в двадцать пятом году, от чего никуда не денешься.

…Машина взлетела на эстакаду, простершуюся над по-старому узкими ущельями Брестских улиц, чтобы на втором ярусе движения совершить, проскочив съезд на Тверскую, плавный'поворот к Триумфальной. Миновали развязку, выводившую