Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

далеко не безупречно. Свои высокомерные взгляды она изложила в письменном виде, а почтовый шпионаж Европы работал превосходно, и русский посол Киселев был ошарашен, когда императрица Франции сунула ему к носу это послание.

— Не слишком ли жестоко? — спросила разгневанная испанка. — Я не знаю, от какого бродяги происходят Гессенские, но мой-то предок сражался с маврами бок о бок со святым Альфонсом Кастильским… это уж точно! После такого письмеца я и сама не желаю видеть вашу многодетную императрицу.

Киселев по телеграфу предупредил Горчакова.

— А чтоб их всех… бабье! — выругался князь.

В сентябре Наполеон III с графом Валевским были встречены на вокзале Штутгарта королем Вюртембергским, который и отвез их в свой замок; туда же (в скверном настроении, проклиная поступок мещанки-жены) пешком отправился и Александр II. Двери с двух сторон большого зала были отворены одновременно — два монарха появились в них разом, быстро сходясь посреди громадного пространства, гулко резонировавшего при каждом их шаге. Наполеон III был в белом мундире, царь предпочел остаться в цивильном сюртуке, который он украсил розой, купленной только что на улице.

— Империя — это мир! — провозгласил Наполеон.

Царь отвечал ему уклончиво:

— Я думаю, нам стоит уединиться…

В пустынном зале остались Горчаков с Валевским.

— Присядем, — сказал князь. — Не знаю, как вы, любезный граф, а я едва таскаю ноги. Мы с вами отдохнем. Сейчас такое время, когда идеи рождаются быстрее кроликов. Но идеи тут же превращаются в акции, а великие проекты становятся шарлатанством… Наши отцы и деды были счастливее нас!

Понятливые лакеи затворили двери.

* * *

Выказывая любезность, Наполеон III начал так:

— Глубоко сожалею о ваших потерях в Севастополе.

— В основном, — отвечал царь, — мы страдали от ваших нарезных ружей Минье, стрелявших не круглыми, как у нас, а коническими пульками, летевшими на большое расстояние.

— У нас не было целей продолжать эту бессмыслицу, тем более что Крым для парижан казался дальше Кайены…

Александру II этот разговор был неприятен, но он умолчал, что в Крыму сражалась лишь четверть русской армии, а три ее четверти дымили бивуаками на западных рубежах империи, готовые отбить нападение Австрии, а может быть, Швеции и даже… Пруссии! Австрия, как и следовало ожидать, костью торчала в горле французского императора.

— Ее надобно устранить из Италии! — Он завел речь на тему, которая в Осборне была отвергнута Викторией. — Франция должна вернуть естественные границы по Рейну и Альпам. Согласитесь, что Рейн для французов — то же, что Босфор для русских… Мудрое равновесие Европы разрушено Венским конгрессом. Прошло уже столько лет! Боже мой, сколько лет…

Царь намекнул: Россия согласна на забвение условий Венского конгресса 1815 года, если Франция поможет России аннулировать Парижский трактат 1856 года.

— Я и сам считаю его лишь временной комбинацией, как передышку мирного времени, чтобы снова поставить вопрос о войне… Вернемся к страданиям Италии!

Наполеон III увлекал Александра II на открытую схватку с Австрией ради освобождения итальянцев и создания единого государства на Апеннинском полуострове. Но в памяти русского царя были еще слишком свежи воспоминания восьмилетней давности, когда его отец взялся своими руками разгребать чужой жар в Венгрии, а кончилось это тем, что его отблагодарили войной с коалицией. Александр II сухо заметил:

— Сейчас важнее контакты России с Францией…

Горчаков привез проект договора о русско-французской дружбе, который и ложился в основу штутгартского свидания. Но императоры сходились медленно. Поначалу царь показался Наполеону III человеком хмурым и тугодумным. Постепенно он оживился, стал откровеннее и сердечнее. Этим сразу же и решил воспользоваться император Франции.

— Все прекрасно, — сказал он, — но между нашими странами затесался щекотливый вопрос, тревожащий не одного меня, но и всю европейскую дипломатию. Франция имеет нравственные обязательства не только к страданиям Италии, но и к страданиям угнетенной вами Польши…

Александр II с трудом сдержался перед Наполеоном:

— Любое вмешательство извне во внутренние дела России может испортить любые, самые наилучшие намерения…

Но перед свитой он уже не стал себя сдерживать:

— Со мной осмелились говорить о Польше! Вы подумайте, господа, он осмелился говорить со мной о Польше…

При этом подбородок царя дрожал. Горчаков, нагнувшись к уху барона Жомини, шепнул ему:

— Неужели вся наша работа — псам под хвост?

Тут некстати к нему подошел Бисмарк, срочно прибывший из Франкфурта, дабы пронюхать, чем благоухает в Штутгарте, и почтительно просил князя представить его русскому самодержцу. Александр II скользнул по Бисмарку рассеянным взглядом, еще продолжая высказывать бурное негодование:

— О чем бы говорить, но только не о Польше!

Бисмарк все волновался — не было ли разговора о Шлезвиг-Голштейне? Горчаков обидел Бисмарка, с презрением — нескрываемым! — отозвавшись об этой чисто немецкой проблеме:

— Послушайте, мой друг, речь идет о сильной головной боли, а вы тревожитесь о сохранении прически…

* * *

Взяв себя в руки, Александр Михайлович сохранил хладнокровие. Валевскому он предложил вкрадчиво:

— Основа для переговоров сохранилась в целости. Думаю, мы с вами встретились не для того, чтобы изображать бездушные декорации, на фоне которых столь выразительно играют наши коронованные дилетанты. Давайте продолжим…

После того что произошло, Горчаков не мог не заговорить о Польше — тем более с Валевским (поляком же!):

— Мы неповинны в страданиях польской нации. Почему ваш император апеллирует именно к нам, русским? Россия никогда не жаждала раздела Речи Посполитой, но Екатерина Великая была вынуждена пойти на это, когда увидела, что Польшу стали раздергивать по кускам — то Австрия, то Пруссия…

Валевский молчал. Горчаков вздохнул:

— Австрия и Пруссия