Вечер в Венеции - Полина Поплавская

Луиджи как-то по-домашнему шутливо извинился, а она, смутившись, встрепенулась и воскликнув: «Ах! Подождите минутку!» – скрылась в ванной.

Глава 4

Карл устроился у окна и достал бинокль. Ему предстояло следить за женщиной, но это его не смущало. До последнего месяца он был врачом, практикующим хирургом, и еще не совсем забыл об этом. Поэтому он был холоден и расчетлив, думая лишь о своей тайне и о способах приближения к ней.

Морской бинокль был куплен здесь, у старьевщика, – но на это ушли почти все последние деньги. Теперь отступать было некуда: о неудаче Карл старался не думать.

Двенадцатикратное увеличение сделало мир неправдоподобным: Карл неумело водил биноклем из стороны в сторону, пытаясь попасть в цель. Вот. Желтый свет и еще что-то желтое.

Карл нащупал накатку и стал вращать барабанчик, настраивая резкость.

Из желтого тумана стали выплывать упругие бока и нежная кожа каких-то небывалых, но все же неуловимо знакомых Карлу форм.

За деревянным столом сидела женщина с золотистыми волосами и смотрела на блюдо с большими желтыми фруктами, вид которых так поразил Карла.

«Да это просто лихорадка, золотая лихорадка! – Он старался успокоить себя, но не мог. – К этой женщине я должен буду проникнуть в дом и…»

Карл пытался хорошенько рассмотреть ее лицо – ему предстояло узнать ее завтра, когда она выйдет из дома, и следовать за ней, ища подходящего случая, а до тех пор просто запоминая ее обычные маршруты.

Ближайшие действия таковы: проникнуть в дом в ее отсутствие, вместе с кем-нибудь из соседей миновав непреодолимый с точки зрения Карла домофон. Проходя мимо комнаты привратника, нужно обязательно о чем-то непринужденно болтать с вошедшим, симулируя близкое знакомство. Но как это сделать? Заговорить вдруг запанибрата, а чуть позже сослаться на то, что обознался, или на непонятливость иностранца? Натянуто, но допустим. Главное, добраться до второго этажа – там есть ход на пожарную, бывшую черную, лестницу, на которой можно спрятаться на некоторое время.

Новый план перестроенной виллы Карл приобрел у дежурного в пожарной части, которого названная Карлом сумма вполне устроила. Правда, тот едва понял его английский и хотел было позвать начальника, но Карл поспешно стал говорить, что он professore, ученый… В общем, дело сделалось.

Теперь Карл представлял себе каждый закуток виллы, ориентировался во всех ее перестройках и был уверен, что именно в угловую квартиру ему необходимо проникнуть. В ту, что справа от пожарной лестницы.

До сих пор Карлу казалось, что от хирурга до взломщика один шаг, но как его сделать, этот шаг?

Оставалось только следить за хозяйкой квартиры, изучать ее привычки и наконец решиться…

Перед смертью дед Америго не раз говорил Божене: «Про всякого человека захоронен клад, только надо уметь взять его, ибо он себе цену знает. Ну а тебе, милая моя, проще. Я уж тебя не забуду, дай срок».

Но попал он в больницу уже без сознания. Потом, ненадолго очнувшись, пробормотал что-то давнему другу, оперировавшему его…

Так дедушкина тайна и не досталась никому.

А Божена взяла себе в наследство ощущение сказочности дедушкиного ремесла, его мастерской, в которую она позволила себе войти, только став мастером. Там она и нашла главный в своей жизни клад – инструменты деда, тщательно подобранные, выверенные, бесценные, которые теперь, спустя три четверти века, вернулись на свою родину, в Венецию, в дом, где жили раньше родственники Божены по отцовской линии.

За три четверти века многое изменилось: дом, который Америги продали, был поделен на квартиры, и вот теперь одна из них досталась Божене – женщине с чешским именем и итальянской фамилией.

О том, что она Америги, Божена помнила всегда.

Дедушка с детства говорил с ней на своем родном языке, итальянский был для Божены таким же родным, как и чешский. Читать она научилась, листая «Трактат о ювелирном искусстве» Челлини – настольную книгу дедушки Америго. Мало в ней понимая, она искала в тексте знакомые слова, такие певучие и озорные, и, найдя, смеялась и подпрыгивала от удовольствия.

Своих кукол она назвала Лучита и Росита, а соседскую собаку, злобную колючую шавку, так любившую рвать Божене чулки, наскакивая из-за угла, обзывала Дуче.

Немного повзрослев, Божена с замиранием сердца читала о похождениях золотых дел мастера Бенвенуто Челлини и представляла себя отважным молодым человеком с огромным протазаном в руке, слугой, сопровождающим своего господина, когда тот, «выехав из Неаполя ночью, с деньгами при себе, чтобы не быть подкарауленным и убитым, как это в Неаполе принято, с величайшей хитростью и телесной силой защитился от нескольких всадников, которые на него наехали, чтобы убить».

А потом ей хотелось стать его возлюбленной и проливать о нем слезы, которые зовет он «миленькие слезы». А потом, решив родить именно сына, Божена назвала его Бенвенуто, что значит «желанный», и, замечтавшись, в мгновение ока стала Элизабеттой и в половине пятого Ночи Всех Святых ровно в тысяча пятисотом году произвела на свет создание, поднесенное ее мужу в прекраснейших белых пеленах.

Так, мечтая, «родила» она Бенвенуто Челлини, а он во многом породил ее. Во всяком случае, ее работа всегда была для нее тем, от чего ее «разбирало нетерпение», и за каждый новый заказ она бралась с «великим усердием».

Когда Божена проснулась, Луиджи рядом с ней не было. Она прислушалась: в квартире стояла тишина. Одевшись и выйдя в прихожую, она даже обрадовалась исчезновению этого странного человека. Все произошло слишком внезапно. Ей нужно было разобраться со своими мыслями и, главное, чувствами… Как могло случиться, что она, тридцатилетняя, уверенная в себе и вполне самостоятельная женщина, отдалась этому малознакомому мужчине? С ней никогда не происходило ничего подобного… Или это Венеция так действовала на нее? В задумчивости остановившись у зеркала в прихожей и глядя на свое отражение в нем, она вдруг обнаружила забытый Луиджи бумажник. Поддавшись желанию тут же вернуть его владельцу, Божена открыла бумажник в надежде найти там визитку. Но сразу же увидела эскиз, выполненный знакомой рукой и явно предназначавшийся для нее. Отложив бумажник, она прошла с эскизом в мастерскую и положила его на верстак, рядом с другими рисунками Луиджи.

«Ничего себе на пальцах… – изумилась Божена, рассматривая тщательно воспроизведенные детали. – Но что же изменилось? Или это просто копия того, что есть у меня?» Она покрутила эскиз в руках и вдруг заметила, что на обратной стороне листа тоже что-то есть. Там был изображен старинный перстень с механизмом, позволяющим сдвигать камень в сторону, – перстень-тайник.