Малиновый пеликан - Владимир Войнович

Я говорил сбивчиво, быстро, захлебываясь, боясь, что он меня перебьет и не даст договорить до конца.

Но он проявил терпение. Даже когда я закончил, он еще подождал, давая мне возможность добавить то, что я, может быть, упустил.

А потом спросил:

— Это вы чье мнение высказываете? Не американского ли госдепартамента?

Это его предположение меня обидело и покоробило.

— Иван Иванович, — сказал я, — побойтесь бога. Неужели вы и ваши приближенные не можете себе представить, что обыкновенный гражданин нашей страны может сам, без всякого госдепа и совершенно бескорыстно, переживать за судьбу своей родины и народа, который достаточно настрадался и желает жить в мире, покое, без всяких катаклизмов и войн.

— А что говорит об этом сам народ?

— Народ, — говорю, — ничего не говорит. Он, как всегда, безмолвствует.

— Вот именно, — сказал он, — народ безмолвствует. А с безмолвствующим народом разве можно построить что-нибудь стоящее? Пытались с ним коммунизм построить, не получилось. Капитализм — тем более. Он только на то и способен, чтобы работать спустя рукава, воровать, пьянствовать, дебоширить, устраивать поножовщину. Право выбора его тяготит, он ждет всегда подсказки, за кого именно голосовать, и надеется, что за то, что нужным образом проголосует, ему что-нибудь дадут. А деньги, вы не поверите, я готов от них, сколько у меня их есть, отказаться и отдать народу, но он же их все равно пропьет, и опять у нас не будет ни больниц, ни дорог, и количество дураков не уменьшится. Нет, милостивый государь, с таким народом ничего путного не сделаешь, а как его сделать другим, я не знаю.

— А я знаю, — сказал я, сам удивляясь своему нахальству.

Он повернул ко мне клюв:

— Подскажите.

Я на всякий случай спросил:

— А вы не рассердитесь?

Он сказал «нет», и я, решив, что пусть будет, что будет, сказал главное:

— Я уже намекнул. Нужна революция!

— Революция? — переспросил он и щелкнул клювом.

— Да, — подтвердил я, — революция. Но не какая-нибудь страшная со стрельбой, кровью, грабежом и разбоем. Такая революция, знаете ли, хорошая, мягкая.

— Бархатная, что ли?

— Ну, бархатная, или вельветовая, или шелковая — важно не определение, а суть. Чтобы произошла революция в умах. Чтобы люди поняли, что они живут неправильно, и чтобы захотели жить правильно.

Так сказал я и затаил дыхание: что он ответит? Или ничего не ответит, а кликнет стражу. Даже думать о том, что станется со мной, тогда не хотелось. Но ответ его оказался для меня неожидан.

— Совершенно с вами согласен, — сказал он спокойно. — Но революция, это такое дело, в котором, вы сами знаете, без народа не обойтись. А наш народ, как мы уже выяснили, слишком терпелив и пассивен и, что с ним ни делай, безмолвствует. На мирную революцию он совсем не способен, а чтобы произвести революцию настоящую, его надо как-то сильно задеть, возбудить, обидеть и озлобить. Ему надо устроить очень плохую жизнь, чтобы он захотел жить хорошо.

— Так вот и сделайте это! — вскричал я. — Постарайтесь сделать жизнь еще хуже, чем есть.

— Легко сказать, — вздохнул он. — Разве вы не видите, что я стараюсь. Я много чего делаю, чтобы народ озлобить, но вы же видите, он незлобив и, тем более, необидчив. Все терпит, утешаясь тем, что раньше хуже было. И это правда. Раньше людей загоняли в колхозы, раскулачивали, расказачивали, раскорячивали, ссылали в Сибирь, морили голодом, сажали за колоски, расстреливали за анекдот. Но если даже таким образом не удалось вывести народ из себя, что же я один могу с ним сделать? Он слишком хороший. Добрый, доверчивый, терпеливый.

— Согласен, — говорю, — он хороший, он добрый, он доверчивый. Но неужели совсем невозможно его как-нибудь ущучить, сделать ему что-нибудь такое, чтобы он, проклятьем заклейменный, весь, как один, поднялся во гневе и пошел вперед заре навстречу с топорами, вилами и автоматом Калашникова?

— Да куда ж больше? — Перлигос горестно покачал клювом. — Мы уж и так все стараемся — и я, и дума, и правительство. — Принимаем антинародные законы, увеличиваем плату за ЖКХ, фальсифицируем результаты выборов, разгоняем мирные шествия, давим людей на остановках, запрещаем спасение сирот, уничтожаем природу, увеличиваем, с одной стороны, количество олигархов и, с другой стороны, число живущих за чертой бедности, объявляем войну, а народ все равно терпит и верит, что с ним иначе поступать нельзя. Что я еще могу сделать?

— Что-нибудь можете, — сказал я уверенно.

— Может, и вы могли бы? — спросил он, прищурясь.

— На вашем месте мог бы, — ответил я, не подумав и не предвидя, к каким последствиям приведет меня этот безумный ответ.

— На моем месте, — произнес он задумчиво. — Мое место — это управление огромным сложным государством. Вы думаете, вы могли бы справиться?

— А почему бы нет, — отвечаю я легкомысленно.

Это его явно рассердило.

— Что значит, почему бы нет? Для того, чтобы управлять таким государством, это же надо иметь особые способности.

— Да что вы говорите, — махнул я рукой, забыв, с кем общаюсь. — Да нашим государством какие только дураки, идиоты и параноики ни руководили, и ничего, справлялись.

Я хотел развить свою мысль дальше и привести конкретные примеры, хотя бы те, что случились за последние лет девяносто. У одного был сифилис мозга, за что или в результате чего он и был провозглашен гением всех времен и народов. Второй был законченным злодеем, постоянно нарушал все человеческие законы, миллионы людей расстреливал, раскулачивал, загонял в колхозы и тем самым восстановил крепостное право в наихудшем виде. Честных и талантливых людей превращал в лагерную пыль, бездарно командовал вооруженными силами и за это, заплатив миллионами жизней, присвоил себе звание генералиссимуса и славу величайшего полководца. Третий восстанавливал «ленинские нормы», благодаря чему на свободу вышли десятки тысяч сидевших ни за что людей, но деяния второго осудил частично, поэтому люди шестьдесят лет рассуждают и не могут найти ответа на вопрос, есть ли польза в злодействе. Он же выдвигал разные глупые идеи. Пытаясь сохранить колхозную систему, засевал всю страну кукурузой, догонял и перегонял Америку и за двадцать лет обещал построить коммунизм. Четвертый любил присваивать себе воинские звания и полководческие заслуги, награждать себя орденами и к концу своего правления оказался маршалом, пятижды героем, лауреатом самой высокой литературной премии и, как болтали злые языки, рухнул под тяжестью навешанных на него наград. Пятый решил, что все дело в слабой общей дисциплине, велел ловить людей в банях и кинотеатрах и спрашивать, почему они днем не работают, но всех переловить не успел и вскоре умер, от всего надорвавшись. За ним взошел на трон шестой, совсем слабосильный, которого с самого начала водили под ручки. Он, как говорили, приступил к исполнению обязанностей, не приходя в сознание, и через двенадцать месяцев умер. Восьмым был молодой и полный сил реформатор. Он пытался систему перестроить и укрепить, но она под его руководством рухнула и упала в руки восьмому, временному демократу, который управлял страной между инфарктами и запоями, и однажды с похмелья передал управление девятому… Тут я себя остановил, радуясь тому, что все эти примеры привел сам себе только мысленно, а мой собеседник, как я понял, мыслей читать пока что не научился. На вслух высказанное суждение не рассердился и даже наоборот.

— Ну что ж, — сказал он, поскрипывая клювом, — если вы считаете, что нашим государством может управлять любой дурак, — при этом он иронически посмотрел на меня, — давайте попробуем.

Прикрыв глаза полупрозрачными веками, он надолго замер. Видимо, думал. Тяжело думал. Потом вдруг ожил, встрепенулся, решительно стукнул клювом по столу:

— Да, — говорит. — Я согласен. Объявляю вас своим преемником.

— Меня? — Я не поверил своим ушам. — Вы шутите?

— Нисколько. Вот вы знаете, мне многие люди завидуют, мечтают занять мое место и шепчут друг другу на ухо, что я его никогда добровольно не уступлю и поэтому меня надо свергнуть, посадить или убить.

— Что вы говорите? — вскричал я в негодовании. — Кто эти подлые люди?

— Ах, — вздохнул он печально, — если бы я знал. Ведь когда достигаешь моего положения, ты оказываешься немедленно окружен людьми, которые выражают тебе любовь, преданность и восторг. Восхищение твоим внешним видом, осанкой, мудростью и принимаемыми решениями. Никто не смеет усомниться в правильности твоих слов и действий, никто не оспорит твои намерения. Вот так изо дня в день тебя встречают широкими улыбками, тебе говорят комплименты, тобой восторгаются, а что за всем этим стоит, какие интриги плетутся за твоей спиной, ты узнаешь, только когда тебя выкинут из твоего кабинета, и ты увидишь, что никто тебя не любит, никто тобой не восхищается, никто тебе не промолвит доброго слова и не пожалеет. А если тебя потащат на эшафот, не кто иной, как твой самый ярый противник, рискуя собственным благополучием, скажет: «Ну это уж слишком!»