Хитклиф - Лин Хэйр-Серджент

Всё это вспомнилось мне, когда, оставив всех далеко позади, я добрался до крутого откоса, у подножия которого лежал мостик, ведущий в аббатство. А оно уже виднелось над верхушками деревьев на холме, по ту сторону оврага. Наша развесёлая процессия ещё не показалась, и я решил спуститься и проверить, пройдут ли по мостику экипажи.

Миновав первый же поворот, я вдруг почувствовал, что всё здесь другое, даже, пожалуй, и климат. Стволы деревьев тянулись почти параллельно склону — так он был крут. Склон порос деревьями, и, ступив под их сень, я оказался в полутьме. Казалось, в этом всепроникающем мраке не только видеть — дышать трудно, воздух будто сгустился, напоенный неведомыми испарениями, губительными для всего живого. Волосы у меня зашевелились. Я резко стегнул Минерву.

Ни ветерка; стих игривый шелест листвы, что сопровождал меня весь день. Вот эта неожиданная тишина, верно, и встревожила меня; а причина её была, по здравом размышлении, очевидна: крутые склоны оврага и густой лес гасили любое движение воздуха, кроме, может быть, сокрушительной бури. Глубокое безмолвие висело в мёртвом здешнем мире — ни ветерка, ни птичьего пения, лишь далёкое журчание: по дну расселины бежал ручей.

Я отпустил поводья, гнедая перешла на шаг; мы продолжали спускаться. В воздухе поплыл влажный, зловещий запах; мы спускались — и он усиливался.

Миновав последний поворот и увидев верхушку огромного камня над ведущим к аббатству мостом через невидимый пока ручей, я вспомнил старую легенду, что слышал когда-то про эти места. Говорили, что здесь появлялся призрак — и не какой-нибудь сумасшедший монах, а удивительное существо, которое прозвали Красным Повелителем холма, хотя был он скорее чёрный, чем красный, — весь покрыт гладкой чёрной шерстью, и только лицо бурое. И, ну да, вместо ног у него были узкие раздвоенные копыта ослепительно красного цвета.

Красный Повелитель жил здесь с незапамятных времён — ещё до того, как одни христиане возвели аббатство, а другие христиане — разрушили. Это каменное здание выросло и пало на крыше его дома — ведь он жил в чреве этого холма.

Рассказывали, что изнутри холм был полый, потолки и стены гигантской пещеры выложены огромными хрустальными зеркалами, в которых множились отражения шёлковой и атласной позолоченной мебели, безымянных сочных плодов, грудами лежащих среди сверкающего колотого льда. Пещера громадна — как самый невообразимый дворец, но всё в ней недвижимо, лишь в зеркалах отражались нелепые ужимки её Повелителя, от одиночества и желчности предающегося веселью и пороку.

Как гласит легенда, Красный Повелитель любил заманивать людей в свои хоромы, обещая им вечную жизнь, бесконечный праздник, безудержные наслаждения, исполнение любых желаний — при одном условии: отрицать всё, что бы он ни сказал. Условие, казалось бы, совсем простое; большинство гостей, попивая нектар из чудесных плодов, первые полчаса разгадывали загадки и обходили ловушки. Но стоило несчастному произнести «да» или хотя бы утвердительно кивнуть (какое из двух утверждений ошибочно — мир, в котором мы живём, не более чем видение спящего исполина; или мир вокруг нас реален, но сами мы — иллюзии), так вот, стоило гостю с чем-нибудь согласиться, как тотчас увядали чудесные плоды, мутнели зеркала, а бедный простофиля, снедаемый голодом и жаждой, оказывался в кромешной тьме, и лишь торжествующий хохот Повелителя холма да искры от его копыт скрашивали его одиночество.

Говорили ещё, что, вопреки возможным предположениям, аббатство построили здесь из-за Красного Повелителя; в те времена верующие особенно стремились в святые места, и здесь, пройдя через искушения и (как считали некоторые) даже муки и выстояв, можно было найти путь к блаженству. Но многие, те, что не устояли перед дьявольским обольщением, нашли здесь путь совсем в другие края.

Здесь ли он ещё? Назови я его имя — явится ли он из скал, потащит ли меня в подземелье?

Тихонько заржала Минерва, я очнулся и увидел, что мы уже добрались до подножия холма. Отбросив дурные мысли, я спешился и пошёл через мост, прикидывая, пройдёт ли здесь экипаж.

Древние каменные опоры, установленные, как полагали, ещё римлянами, выглядели не хуже, чем в день постройки — будто не пролетело с тех пор две тысячи лет. А вот довольно новый дубовый настил никуда не годился. С южной стороны дерево совсем прогнило; в одном месте, ближе к середине, зияла дыра, в которую мог провалиться целый экипаж.

Подойдя поближе, я заглянул в пролом. Высота головокружительная — футов пятьдесят, а то и больше, внизу камни и бурлящий поток. В моей руке всё ещё была груша, которую кинула мне мисс Ингрэм; повинуясь внезапному порыву, я бросил её вниз. Отскочив от края каменной опоры, она полетела отвесно вниз, очень медленно, как показалось мне, и, наткнувшись на валун, превратилась в зеленоватое месиво.

Экипаж здесь не пройдёт, это ясно. Но я проверил и северный край моста — по всей ширине он был в прекрасном состоянии. Мы с Эдгаром без труда перевезём на лошадях корзины, остальным придётся пройтись — если не для удовольствия, то ради безопасности.

Я вновь сел на лошадь, дрожа от холода. Отвратительный запах из оврага усилился. Обратно по склону я поднимался, может быть, даже быстрее, чем требовалось для выполнения моей миссии.

Оставив экипажи у ручья и перейдя через мост, мы по одному выходили из зловонной тени оврага на вершину склона, в сияющий день. А когда нашему взору открылись развалины, вся компания просто задохнулась от восторга. И ландшафтному архитектору не под силу было бы так картинно развалить аббатство, как удалось это войскам Кромвеля. Крыша почти полностью обрушилась, обломки лежали живописными грудами (лишь один случайно уцелевший свод стоял как призрак былого) — но поджог увенчался успехом лишь наполовину. Провидение, должно быть в образе ливня, хлынувшего во время пожара, сохранило большую часть стен. От некоторых, правда, остались лишь руины не выше человеческого роста, но это делало развалины ещё живописнее, придавая чарующую неправильность их облику, заставляя блуждающих по этим лабиринтам людей вдруг сталкиваться друг с другом — глаза в глаза.

Эти стены так давно лежали в руинах, что сделались уже частью естественного пейзажа: где некогда склоняли колени облачённые в рясы фигуры — выросли дикие розы; где возносились молитвы — воздух дрожал от птичьего гомона. Земля покрыла каменные плиты пола; залы и комнаты поросли мягкой травой — настоящее пиршество для пасущегося здесь небольшого стада овец. И лишь островки мозаики, тут и там виднеющиеся среди зелёного ковра — то очерченная нимбом голова, то сияющий крест, — напоминали пришельцу, где он.