Перемирие - Лилия Баимбетова

Но постепенно мной овладело упоение битвой, пришло привычное чувство легкости и безмятежности. Я перестала ощущать свое тело, и оно танцевала само по себе, уворачиваясь от ударов и нанося их, а рассудок парил где-то далеко-далеко. И слыша далекие и близкие выкрики хонга, я путала реальность с привычным и чувствовала себя так, словно дралась где-то на Границе с пешим патрулем Воронов.

Бой как танец, бой как неосознанное…. Как танцор в ритуальной пляске не управляет своим телом, а, накурившись дурманящего зелья, пребывает в некотором забытье, так и воин в бою должен не думать, а действовать — без дум, отрешившись от собственного разума. Я знаю, некоторых учат думать в бою, орд-данов, например, и они неплохие воины, но…. О, я могу быть не права, но мой личный опыт научил меня именно этому — танцевать, не думая. Восемь лет я играю в эти игры, и раз я до сих пор жива, я все же не могу быть совсем неправой. А впрочем… Бой как танец, бой как неосознанное. Или, как говорится в одной книге: "Здесь важны абсолютная точность и полное отсутствие гнева. Воин обязан обращаться с противником как с дорогим гостем. Он должен уметь отбросить страх и отрешиться от собственной жизни".

О, этот танец. Я умела танцевать его, танец многих смертей, танец блестящего кровью клинка. Нет ничего поэтичного в смерти, никто из тех поэтов, чьи творения я знаю наизусть, не воспел смерть или битву, воспевали они только природу или тихие чувства человеческие — печаль, радость, тоску. Даже о любви они ничего не писали, а уж тем более они не писали об этом — о танце смерти, о бездушии клинка, об отрешенности сознания. В сущности, так ли легко убить? Так ли легко убить человеку, который сам страшится смерти, для которого смерть — лишь пустота и тьма? Каждый из них сможет ли поднять меч над головой человека — в обычных условиях? Единицы, я уверена. Но в бою они убивают, не задумываясь, и совесть потом не мучает их. Так разве я не права, разве каждым не владеет в какой-то степени это чувство — чувство отрешенности перед лицом врага, разве каждый из этих людей не отрешается хоть немного от собственной личности, нанося смертельный удар? Некоторых, конечно, ведет ненависть, но не всех же. Большинство же, нанося удар, не помнят себя и своих моральных принципов, танец смертей завораживает их, как завораживает змею пение тростниковой дудочки.

Ибо сказано: "Меч в руках фехтовальщика не имеет собственной воли, он подобен вспышкам молнии. Когда сознание отсутствует, взмах меча — не более чем дуновение ветра. Ветер, вырывая дерево с корнем, не осознает того, что делает. То же можно сказать и о мече. То же можно сказать и о его владельце. Мастер не замышляет убийства, не нападает, не несет моральной ответственности, ибо неосознанно он идет в бой, неосознанно наносит удар, руководствуется не личной ненавистью, но стремлением пустоты восстановить чувство покоя…".

Мы отступили в коридор. За окнами, забранными узорчатыми решетками, сгустилась уже ночная мгла. Многие канделябры сбиты были со стен, в оставшихся горели редкие свечи, почти не разгонявшие сумрак. В раскрытые двери в комнатах были видны мертвые тела, лежавшие на полу — словно тряпичные куклы, брошенные небрежной детской рукой. В одной комнате молоденькая служанка с распущенными светлыми волосами сидела на полу и плакала над телом такой же молодой девушки. Нильфы были повсюду, и позади нас, и впереди, но мы отходили — все дальше и дальше по коридору. Рядом со мной сражался хонг, так, как обычно сражаются Вороны — с резкими короткими выкриками. Лицо его раскраснелось, короткие черные волосы были растрепаны, и алые глаза сияли — как у ребенка на ярмарке. Хорошая схватка — слаще меда, особенно после годового воздержания; я и сама соскучилась по настоящему, реальному бою. Шутка ли, целый год тренировать мердов и ни разу не взять в руки боевой меч. Лорд Итен однажды сказал мне, что все мы на Границе сумасшедшие, что с той, что с другой стороны; он сказал, что отсутствие инстинкта самосохранения — явный признак безумия. Может, он и прав. Только у нас на Границе может твориться такое; я знаю множество хороших военных, которые не получают удовольствия от хорошей схватки, но они — не Охотники, и в их жизни есть что-то более важное, чем меч и противник. Правда, к орд-данам это не относиться. За это их и не любят остальные военные… Короче, все это я к тому, что и я, и хонг веселились от души.

И не сразу я заметила, что хонг прикрывает меня. Сначала это меня удивило — с чего бы вдруг? — а потом удивление мое прошло. Стоило ли вообще удивляться? Прямого приказа со стороны дарсая, наверняка, не было, но достаточно было и того, что я ему нравилась — они ведь не слепые. Хотя, может быть, приказ и был, кто знает. Воронов иногда трудно понять.

Мы отступали по коридорам — двое стражников, я и хонг. Один стражник был молод, высок и худощав. Он сражался обеими руками, подобрав где-то и второй меч, и лицо у него было странное, хищное, злобное. Второй был малоросл, немолод и напоминал того самого стража, которого я встречала на крепостной стене. Того самого, что сокровища в пещере стерег.

Мы отступали по темному коридору, потом свернули в дверь, ведущую на боковую лестницу. Здесь было совсем темно. Узкая крутая лестница вела вверх, заворачивая через каждые десять-пятнадцать ступеней. Несколько нильфов выскочили из какой-то комнаты и теперь теснили нас по лестнице вверх. Сражаться здесь не было никакой возможности, мы медленно отходили наверх, последним шел молодой стражник с двумя мечами, отбиваясь от наступающих нильфов. Я спотыкалась в темноте, держась за перила; мне нужно было, конечно, задействовать ночное зрение, но в этой темноте и тесноте, наполненной визгом и рычанием нильфов, я никак не могла сосредоточиться. Пожилой стражник поднимался впереди меня, ощупывая одной рукой стену. За мной, страхуя молодого стражника, спиной вперед шел хонг, легко, как кошка, ступая по невидимым ступеням. Только изредка, на поворотах я видела его светящиеся в темноте глаза.

Вдруг внизу я услышала короткий странный всхлип, и тут же хонг прыгнул вперед, оставляя передо мной пустое пространство. Раздался лязг металла, вой, азартные выкрики хонга. Я спустилась на одну ступеньку вниз. Потом на другую. Я наткнулась на что-то, смутно белевшее в темноте, остановилась и присела на корточки, свободной левой рукой (в правой у меня был меч) ощупывая безжизненное тело. Это был молодой стражник. С запрокинутой головой и согнутыми в коленях ногами он лежал на ступенях и, казалось, был мертв, но на худой шее я нащупала вдруг бьющуюся жилку пульса. Всего на три или четыре ступени ниже дрался хонг. Я приподняла немного безвольное тело стражника и, просунув под него одну руку, потащила его волоком наверх. Пожилой стражник куда-то пропал.