Высокая вода - Донна Леон

Открыв глаза, Бретт увидела вдоль одной стены длинный ряд окон с железными решетками. Она заставила себя пройти через комнату и подергать дверь, но та была заперта. Поначалу каждый шаг отдавался болью, но потом она постаралась расслабить мышцы челюсти, и боль поутихла. Она вернулась к окнам, пододвинула к ним стул и очень медленно на него вскарабкалась. Из окна была видна крыша дома на противоположной стороне улочки. Слева тоже были крыши, а справа — Большой Канал.

За окном хлестал дождь, и она внезапно заметила, что одежда на ней мокрая и прилипла к телу. Она, пошатываясь, слезла со стула и осмотрелась в поисках какого-нибудь источника тепла, но ничего не нашла. Села на стул, обхватила себя руками и попыталась унять сотрясавшую ее дрожь. Ее пальцы уперлись во что-то жесткое. Это был язычок пряжки. Сквозь мокрую ткань она накрыла его ладонью, как талисман, и крепко прижала к телу.

Прошло некоторое время, но она понятия не имела, сколько. За окнами сгустился свинцовый туман, в комнате стоял полумрак. Она знала, что где-то должен быть выключатель, чтобы зажечь свет в комнате, но у нее не было сил искать его.

К тому же свет бы ничего не изменил, ей помогло бы только тепло.

В какой-то момент она услышала, как поворачивается ключ в замке, и дверь открылась, впуская ударившего ее человека. За ним следовал другой, помоложе, который провожал ее вверх по лестнице, она уже не помнила, как давно это было.

— Professoressa, — проговорил старший и улыбнулся, — я надеюсь, теперь мы сможем продолжить нашу беседу.

Он обратился к молодому на диалекте, который показался ей сицилийским, но он говорил так невнятно и так глотал звуки, что она ничего не поняла. Мужчины направились через комнату к ней, и Бретт, не удержавшись, загородилась от них стулом.

Старший остановился у витрины с низкой коричневой чашей и сосредоточил свое внимание на ней. Молодой встал у него за спиной, переводя взгляд с него на Бретт и обратно.

Снова, с осторожностью знатока, которая отличала каждое его движение, когда он касался своих коллекционных безделушек, он снял прозрачный колпак и поднял низкую чашу. Как жрец, несущий дары к отдаленному алтарю, он прошел через комнату к Бретт, держа чашу обеими руками.

— Так вот, прежде чем нам пришлось прерваться, я говорил, что, по-моему, это из провинции Цин-хай, хотя, может быть, и из Ганьсу. Вы понимаете, почему я не могу послать это экспертам.

Бретт подняла на него глаза, потом перевела взгляд на молодого, который изображал прислужника жреца. Она посмотрела на чашу, заметила, какая она красивая, но равнодушно отвернулась.

— Обратите внимание, — сказал он, постепенно поворачивая чашу, — на эти круги. Удивительно, не правда ли, но создается впечатление, что они сделаны с помощью гончарного круга. И какой узор. Меня всегда интересовало, как древние люди использовали геометрические фигуры, как будто они прозревали будущее и знали, что мы к этому вернемся. — Он с неохотой оторвался от чаши и посмотрел на Бретт. — Как я уже сказал, это самый прекрасный экспонат в моей коллекции. Может быть, не самый дорогой, но для меня самый. — Он усмехнулся себе под нос, надеясь, что коллега оценит его шутку. — И как мне пришлось потрудиться, чтобы его добыть!

Она хотела закрыть глаза и уши и не слушать этот бред. Но помнила, что произошло в прошлый раз, когда она пыталась его игнорировать, поэтому что-то вопросительно буркнула, не рискуя говорить, поскольку это было очень больно.

— Коллекционер из Флоренции. Человек старый и весьма упрямый. Я встретил его в связи с какими-то общими делами, и когда он узнал, что я интересуюсь китайской керамикой, то пригласил меня к себе взглянуть на его коллекцию. И когда я увидел эту вещь, я просто влюбился в нее и понял, что не буду счастлив, пока не заполучу ее.

Он приподнял чашу повыше и снова повернул ее, рассматривая узор из тонких черных линий, перебегавший через край, внутрь вазы.

— Я спросил, не продаст ли он мне ее, но он отказался, сказав, что деньги его не интересуют. Я предложил больше, такую сумму, которая намного превышала стоимость чаши, а потом еще вдвое больше, когда он опять отказался. — Человек оторвался от чаши и посмотрел на Бретт, стараясь передать взглядом свое возмущение. Потом покачал головой и снова сосредоточился на чаше. — Он все равно отказался. Так что у меня не было выбора. Он просто не оставил мне выбора. Я сделал ему более чем щедрое предложение, но он его не принял. Так что мне пришлось применить другие методы.

Он посмотрел на нее, явно желая услышать вопрос, на что же его «толкнули». Как только в голове Бретт всплыл этот глагол, она внезапно поняла, что это все — не сценарий, который он составил, чтобы оправдать свои действия, не спектакль, который он придумал, чтобы переманить ее на свою сторону. Он в это верил. Он хотел что-то, ему не давали, значит, его толкали на то, чтобы взять это. Вот так просто. И в тот же момент она поняла, что она для него: препятствие, мешающее ему свободно владеть керамикой, которую он с таким трудом и за такие деньги добыл на выставке во Дворце дожей. И тогда она поняла, что он собирается ее убить, вычеркнуть ее из жизни так же беспечно, как он ударил ее, когда она отказалась отвечать на его вопрос. Она непроизвольно застонала, но он принял это за вопрос и продолжил.

— Я хотел обставить все как обычное ограбление, но если бы чаша исчезла, он бы понял, что я в этом участвовал. Я подумал было забрать чашу, а потом сжечь его виллу, — он остановился и вздохнул, вспоминая, — но я просто не смог. У него там было столько прекрасных вещей. Я не мог допустить, чтобы они погибли. — Он опустил чашу и показал Бретт внутреннюю поверхность. — Только посмотрите на эти точки и на то, как линии закручиваются вокруг них, подчеркивая рисунок. Откуда они знали, как это сделать? — Он выпрямился и пробормотал: — Просто волшебство. Волшебство.

Все это время молодой с бесстрастным лицом стоял рядом с хозяином и молчал, внимая каждому его слову, следуя взглядом за каждым жестом.

Старший снова вздохнул и продолжил:

— Я дал указание провернуть это, когда он будет один. Я не считал возможным наказывать семью. Однажды ночью он ехал из Сьены, и… — он замолчал, стараясь выбрать наиболее точную формулировку, — и произошел несчастный случай. Очень неудачно. Не справился с управлением на автостраде. Машина воспламенилась и сгорела на обочине. За рыданиями да похоронами чаши хватились нескоро.

Его голос стал мягче, когда он настроился на философский лад.

— Интересно, не из-за того ли я так люблю эту чашу, что она досталась мне такой ценой? — и продолжил обычным тоном: — Вы не представляете, как я рад возможности наконец показать ее человеку, который в состоянии оценить ее по достоинству. — Глянув на молодого, он добавил: — Все здесь стараются понять и разделить мое увлечение, но никто из них не посвятил многих лет изучению этих вещей, как я. И как вы, Professoressa.

Он улыбнулся теплейшей улыбкой.

— Не хотите ли подержать ее, Dottoressa? Никто, кроме меня, не прикасался к ней с тех пор, как… ну, с тех пор, как я ее приобрел. Но я уверен, вам она понравится и на ощупь, это совершенство изгиба дна. Вы будете в восторге от того, какая она легкая. Я всегда сожалею, что не располагаю особой лабораторией. Я бы хотел проверить состав под спектроскопом, посмотреть, из чего она; может быть, стало бы ясно, почему она такая легкая. Может быть, вы выскажете свои предположения?

Человек снова улыбнулся и протянул ей чашу. Бретт заставила свое окоченевшее тело отлепиться от стены и протянула руки, чтобы взять у него драгоценный предмет. Она осторожно взяла ее в ладони и заглянула внутрь. Черные линии, проведенные умелой рукой мастера, умершего больше пяти тысячелетий назад, свободно вились по дну, окружая два белых пятна с маленькими черными точками в центре, превращавшими их в бычьи глаза. Чаша разве что не трепетала от переполнявшей ее жизни, от смеха своего создателя. Бретт увидела разные расстояния между линиями, являвшиеся доказательством несовершенной, человеческой природы их творца. Сквозь непроизвольные слезы она смотрела на красоту явленного ей мира. Она плакала потому, что не хотела умирать, и потому, что стоявший перед ней мерзавец был властен владеть столь совершенной красотой.

— Это изумительно, не правда ли? — спросил он.

Бретт подняла голову и посмотрела в его глаза.

Он потушит ее жизнь так же легко, как выплюнет косточку от вишни. Он так и сделает и будет жить дальше с этой красотой, счастливо обладая ею, своей величайшей радостью. Она слегка отступила назад, воздела руки в священном жесте, поднимая чашу на уровень своего лица. Потом, очень медленно, с нарочитой неспешностью, она развела руки в стороны и позволила чаше упасть на мраморный пол, где та разбилась, забрызгав черепками ее ноги.