Тайна двух лун (СИ) - Грациани Ксения

– Терпи, – без тени жалости пробухтела она и плеснула ещё.

Я терпел. Совсем не хотелось подхватить сепсис и умереть таким нелепым способом. Тело потихоньку оттаивало, восстановленное кровообращение вернуло чувствительность в ступни и кисти рук, а горячая, хоть и жидкая до безобразия похлёбка, которую принесла одна из девушек, окончательно возвратила меня к жизни.

– Спасибо, – поблагодарил я, вычищая миску чёрствой краюхой. – Мне совсем нечем сейчас заплатить, но я в долгу не останусь.

– Разумеется, долг платежом красен, – проронила Лула, продолжая попыхивать трубкой, – но это потом. Зачем искал меня?

– Как ты догадалась? – спросил я.

– Для чего ещё тебе было шастать по тем окраинам? – усмехнулась цыганка, демонстрируя два золотых зуба.

– Я не уверен, что ты сможешь помочь, но надеяться мне больше не на кого.

– Это всё из-за той девушки, твоей пациентки? – спросила она, и я кивнул. – Я ведь уже говорила, что ничем помочь не смогу.

– Постой, я в тот раз не всё рассказал.

– Я тебя слушаю.

И тогда я в мельчайших подробностях поведал ей всё с самого начала. О Лиз и об её отце, об Аламеде и моих видениях вплоть до того дня, когда у меня получилось проникнуть в таинственное место из снов. Я говорил и со словами вытаскивал наружу все свои страхи, опасения и мою выстраданную любовь, но вместе с тем восхищённо описывал гадалке так поразивший меня заводнённый мир.

Лула была хмура.

– Будь осторожен, доктор, – сказала она. – Как бы твои странствия не завели тебя слишком далеко. Это опасно, и даже попав в тот мир, ты никак не сможешь навредить Аламеде, потому что вы находитесь на разных слоях мироздания… Убить её там у тебя не получится.

– Вряд ли бы я смог сделать это, – признался я цыганке и самому себе, – даже если бы такое было возможно, но, не скрою, подобные мысли уже посещали меня. Теперь я просто хочу, чтобы она оставила Лиз в покое. Ведь должен быть способ изъять осколок чужой души из её тела. Ты, наверняка, знакома с какими-нибудь обрядами… Ведь даже в древности колдуны умели изгонять духов. Пусть Аламеда уйдёт, обретёт покой… я не знаю. Но есть же какой-то способ? Любой. Скажи мне, Лула.

Когда я замолчал, гадалка глубоко и с хрипом вздохнула, задумчиво глядя на потрескивающие угли.

– Любой… – пробормотала она, набрала в рот дым и выпустила его вверх. Цыганка какое-то время так и сидела с закинутой головой, смотря, кажется, на одинокую звезду в круглом отверстии на вершине шатра. Частички золы взвивались, вместе с дымом уносясь к небу, и тоже казались улетающими звёздами.

– На теле Лиз были какие-нибудь ранения после встречи с туземкой? – вдруг спросила Лула.

– Нет, она не пострадала, – поспешил ответить я, – хотя… кажется, её отец что-то говорил о царапине, небольшом уколе в области сердца… Сущий пустяк. Рану тут же обработали, и она вскоре зажила. Возможно, Аламеда и попыталась убить Лиз каким-то колющим оружием, но не смогла и только поцарапала. Небольшой клинок, наконечник стрелы, скорее всего…

– Вот оно… – сказала, словно сама себе Лула. – Нет, доктор, не хотела твоя дикарка убивать Лиз. Она специально уколола её каким-то предметом, в котором носила часть своей души. Что-то для обрядов. Многие колдуны используют такие амулеты, чтобы общаться с духами. И у меня подобный есть. Глянь, – она потянула за шнур на шее и вытащила из-под платья продырявленную монету. – А у туземки, скорее всего, это был зуб или коготь животного… что-то острое. Возможно, в миг отчаяния, когда Аламеда поняла, что умрёт от ранения, в ней вскипела жажда возмездия, и она попыталась воткнуть амулет в сердце Лиз, чтобы перелить в неё свою душу. Хм… – задумалась цыганка, подсыпав в трубку табака. – Сложное это дело, опасное и требующее многих знаний. Видно, Аламеда в чём-то ошиблась. Такое в спешке не сделаешь… Переселить свою душу тогда у неё не получилось, но частичка из амулета всё же проникла в тело Лиз. Оттого Аламеда и не может уйти в мир мёртвых и упокоиться там, пока один осколок ещё живёт в чужом теле и связывает её с миром живых.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Я сосредоточенно слушал Лулу, нахмурив брови.

– Ты знаешь какой-нибудь способ, чтобы вытравить этот осколок? – спросил я, взяв её за плечи. – Помоги мне. Я душу готов дьяволу продать.

– Не нужна ему твоя душа, доктор, – усмехнулась гадалка, – прибереги её лучше для себя. Есть один обряд, но гарантировать я ничего не могу.

– Что нужно делать? – проговорил я и задержал дыхание.

– Нужно открыть рану, осуществить небольшой надрез, – сказала она, глядя на меня серьёзно. – Если ты приведёшь Лиз ко мне, я всё сделаю и попытаюсь выманить чужую душу. Тогда Аламеда окончательно уйдёт в мир мёртвых. Отвары, зелья, заклинания, – всё это моя забота. А ты просто приведи свою Лиз. Но оплата будет соответствующей, возни слишком много.

– Хорошо, проси, сколько считаешь нужным, – согласился я, лихорадочно обдумывая, как мне увести Лиз из клиники.

– Но предупреждаю, доктор, за исход я ручаться не могу. Как бы не было слишком поздно… Тогда я не в силах буду помочь, и оплату назад не отдам.

– Каковы наши шансы? Только честно.

– Не знаю, доктор. Скажем, пятьдесят на пятьдесят… а может быть и меньше. Мне незачем врать тебе.

Рана на голове снова запульсировала. Я закрыл ладонями лицо и, проскользив пальцами по лбу до волос, вцепился в них. Пятьдесят процентов, что всё удастся, против пятидесяти – лишиться Лиз навсегда. Но терять было нечего. Разве что собственную свободу, если меня поймают на похищении пациентки из клиники, в которой я, к тому же, больше не работаю.

– Заходи, – меж тем позвала Лула одну из дочерей, которая, вероятно, уже давно сидела у входа, ожидая разрешения, чтобы подойти.

Мне принесли старые дырявые ботинки с отстающей подошвой. Хорош я буду в таком виде, но всё же лучше, чем босиком.

Я хотел было тут же возвращаться домой, но Лула сказала, что от бандитов больше спасать меня не пойдёт, да я и без них рисковал потерять сознание после травмы. Она предложила мне остаться до рассвета. Я согласился: сам чувствовал, что должен немного отлежаться. Цыганка разрешила мне спать на том же настиле и не тушить огонь, чтобы не было холодно, а сама вместе с дочерьми ушла в свой вагончик.

Домой я отправился, едва горизонт окрасился в несмелый розовый цвет. Но перед выходом Лула заставила меня выпить придающий сил отвар и съесть кусок чёрствого хлеба, чтобы от слабости я не рухнул по дороге. К счастью, после праздника, в такой ранний час, на улицах не было ни души, и никто не шарахался от моего неподобающего вида.

25. Утренняя гостья

За ночь подморозило, и улицы Цюриха покрылись тонким ледяным налётом. Дойдя наконец до квартиры, я достал из-под половицы запасной ключ (мой украли вместе с бумажником) и отпер дверь в свою комнату, стараясь не шуметь и не разбудить Марту – хозяйку, сдававшую мне жильё, а затем прямо на пороге избавился от чудовищных ботинок. Их отстающие подошвы едва выдержали вынужденную утреннюю прогулку. Я бросил их в мусорную корзину вместе с дырявыми носками, которые собрали всю грязь городских окраин. Туда же отправилась и вся изъеденная молью шинель. Не думаю, что нужно возвращать всё это добро Луле. Лучше сейчас же пошлю к цыганам какого-нибудь расторопного мальчишку, да хоть Франца, сына разносчика молока, чтобы отнёс ей денег. Он как раз скоро звякнет о дверь полными бутылками. Смышлёный парень, всегда не прочь подзаработать и не болтлив. К тому же честный. Знает, чуть что – от отца влетит. А Лула купит себе хоть десять новых шалей, ботинок, или чего им там нужно, я перед ней в долгу.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я как был, так и вышел босиком в коридор. Выглянул в окно, выходившее на улицу, чтобы проверить, не появился ли ещё Франц, и вдруг увидел Марту. Хозяйка показалась в дверях своей комнаты и подошла ко мне, брезгливо косясь на мои босые ноги. Вероятно, она только проснулась, потому что из-под длинного платка, накинутого на плечи, выглядывала ночная рубашка, а накрахмаленный белый чепец скрывал накрученные на бигуди седеющие локоны. Она встретила меня тревожным взглядом из-под нависших век, который в добавок тут же принял ошеломлённое выражение. Понимаю, вид мой был ещё тот.