Алые перья стрел - Владислав Крапивин

– Значит, так. Шли мы цепочкой, через двадцать метров или около того. Василь от меня справа, Петро, через Юзика, слева. Выходит, от костра до Петра было... метров шестьдесят. Так, дядя Айвенго?

– Да, но не между костром и скорлупой. Вы же не сразу обнаружили то и другое, Петро после костра еще продвинулся вперед. На сколько?

Хлопцы опять поникли головами и зашевелили губами. Вот где оказалась нужна арифметика! На сколько же метров уполз этот Петро, пока не закричал удодом? Прибрежной опушки они достигли примерно за три часа. А это три километра – измерено по просеке. Средняя скорость получается километр в час. Удод ухнул после синицы минут через пять. Тысячу метров требуется разделить на шестьдесят минут – получим скорость движения: примерно шестнадцать метров в минуту. Затем их надо умножить на пять минут...

– Дядя Айвенго, получается восемьдесят метров, – почти одновременно возгласили трое следопытов.

– Спасибо, грамотеи, но вы опять посчитали не то расстояние. Костер-то от Петра оставался наискосок.

Ребята растерялись: а ведь действительно, круглое кострище ушло куда-то вбок. Но как рассчитать эту третью линию, они попросту не знали: в четвертом классе геометрию не проходят.

– Ладно, хлопцы, я хоть и в зрелом возрасте кончал вечернюю десятилетку, но помню, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов...

Он нарисовал пальцем на песке прямоугольный треугольник, расставил по его коротким бокам цифры “60” и “80” и тоже зашевелил губами. Ребята глядели на Айвенго с глубоким почтением. Через пять минут он встал и торжественно поднял испачканный в песке палец:

– От костра до скорлупы было сто метров. Что мне и требовалось доказать. Очень требовалось, хлопцы вы мои дорогие!

– А зачем, дядя Айвенго?! – мальчишки тоже вскочили на ноги.

...И сказать им было нельзя, и отправлять разочарованными жалко. Он нашел мудрое решение: попросил их наловить к утру как можно больше божьих коровок, снять со своих удочек грузила, явиться на берег в пять ноль-ноль. Тогда он им кое-что покажет. А сейчас – бывайте здоровы!..

Веселее жить, когда впереди ожидается что-то интересное. Но и о делах забывать нельзя. Раз Юзиков батя просит помочь бригаде, надо помочь. Тогда появится в летнем дневнике звена еще одна выразительная запись: “2 августа 1951 года. Пионеры звена № 2 обеспечили горячей пищей жнецов колхозной бригады в количестве...” Вообще-то записей в коричневой дерматиновой тетради скопилось за лето уже немало. Были и такие: “Звено вытащило из болота телушку, которая тонула, которую пас безо всякого розума первоклассник Тихон Мозоль. Матери не сказано”. Или: “В школу грузовик привез торф, шофер покидал у сарая не весь, а увез к себе на двор. Ночью доставлено к школьному сараю 14 ведер. Собаку кормили салом, которое принес Микола”.

Вот последняя запись: “Копали у старой бани червяков, нашли ящик, похоже, железный, а что в нем, пока не знаем”.

Содержательно жило звено.

БУДНИ

Вершинины обитали втроем в кирпичном трехкомнатном доме. Кроме комнат была кухня и застекленная веранда. Софья Борисовна немного конфузилась: “Вроде бы и многовато для нашей семьи, да у прежнего секретаря было шесть душ, а домик достался нам как бы по наследству, когда того в область перевели”. Зато четырехлетняя Лялька нисколько не смущалась излишками жилплощади. Ей было даже маловато пространства для лихих гонок на трехколесном велосипеде. Сшибая по дороге стулья, она гоняла из кухни через прихожую на веранду, преследуя ошалелую кошку.

– Катись, Лялька, на двор! – умоляюще сказала мать.

– Не хочу! Там песок. Там колеса бускуют.

– Надо говорить “буксуют”.

– А мне так легче. Это ты говори правильно, раз учительница, а я еще маленькая.

Софья Борисовна ахнула и дернула дочь за ухо. Лялька выдержала. Нахально спросила:

– А если я тебя так? Только ты, пожалуйста, нагнись...

Алексей хохотал на диванчике. Племянница приблизилась к нему, понаблюдала и изрекла:

– Ты глупый, да? Ничего тут смешного нет, а сплошная таргедия. Моя мама самая высокая из всех садиковых мам, а выродила меня самую коротенькую в группе.

В комнате Дмитрия зазвонил телефон. Алексей сгреб Ляльку под мышку и пошел туда.

– Дмитрий Петрович? – осведомился далекий голос. – Могу доложить, что первый обоз с хлебом...

– Нет, это Алексей Петрович. Так что передать ему?

Трубка замолчала, потом громко хмыкнула:

– Гы-ы! Что еще за Алексей Петрович? Ты Димин брат, что ли? Тот самый? Ну с приездом. Это Иван говорит, Иван Григорьевич Мойсенович. Не забыл?

Алексей сказал, что не только не забыл, но и сегодня целых полдня вспоминал его с Пашей. В ответ он услышал настоятельное приглашение пожаловать в воскресенье в колхоз на какие-то “дожинки”. Конечно, с братом и Соней. А за Прасковьей и Варькой он бричку пришлет. Еще Алексея попросили передать секретарю райкома, что первый обоз с зерном нового урожая нагружен и с рассветом отправится на приемный пункт.

– Ольга, ты не знаешь, что такое “дожинки”? – спросил он племянницу.

– Нет, я не знаю, что такое “донжики”, мы в садике еще не проходили. Зато я знаю слово ин-тер-тан. Это такая школа, когда дети не ходят домой спать, потому что далеко живут. Скоро у мамы в школе будет этот самый ин...

Соня сказала, что интернат и правда будет, а “дожинки”– это праздник последнего снопа, когда кончают жатву хлебов. В Красовщине нынче собираются праздновать широко, потому что получили самый высокий урожай в районе. А вообще-то в районе положение сложное: комбайнов в МТС мало, а колхозные жатки старые. Приходится, как и раньше, пускать в ход серпы и косы. Да еще портят людям настроение всякие слухи будто бы о близкой войне. Кто распускает слухи? Мало ли осталось разных подкулачников.

– Ну, это уже называется антисоветская агитация! – возмутился Алексей. – Существует уголовный кодекс!

– Э, Лешенька, не так-то все просто. Чаще это называется – за что купил, за то и продаю. Один слышал от другого, тот от третьего, а третий в костеле. Вот-вот, в костеле! Ксендз, бывает, разразится такой проповедью, что вроде и придраться не к чему, разглагольствует себе о священном писании. Потом на латинские изречения перейдет, и получается еще звонче. А потом слухи... У тебя, кстати, как с латынью?

– Если бона фидэ, то есть чистосердечно, то пока гроссо модо – знаю весьма приблизительно. Только один курс за плечами. “Гаудеамус игитур”[7] , конечно, поем.

– Ну-у! – восхищенно протянула Соня – Да ты уже почти Цицерон. Знаешь что: дам я тебе кусочек латинского текста вперемешку с польским. Это отрывок из недавнего выступления ксендза. Переведешь?

– Но я же польский – ни в зуб.

– Польский я сама знаю, ты латынь расшифруй.

– Дай... А для кого ксендз такие проповеди чешет? Кто ее понимает, эту латынь?

Соня объяснила, что “переводчики” находятся. Воскресная проповедь в храме – это, так сказать, парадное выступление римско-католического пастыря, и не важно, что он изъясняется непонятно для слушателей В каждой деревне у него есть помощники – члены костельного совета, которые получают от ксендза копии проповедей на понятном всем языке. Они-то и доводят до сознания верующих истинный смысл речений ксендза. Доводят по вечерам, при закрытых окнах, без “посторонних”. Вроде бы никакого нарушения законов, а наутро у колодцев– шу-шу-шу “Вось завчора пан ксендз говорил...”

– Так, а чего вы прямо не скажете ксендзу: не пыли, не темни, укороти язык, раз живешь на советской земле и с нее кормишься?

Оказалось, что опять же не получается лобовая атака: ксендз получает жалованье из епархии за рубежом. Хотя, конечно, главный (и немалый, ох немалый) его доход составляют “доброхотные даяния” верующих... Так просто ксендза и его помощников не прижмешь, тут людям долго разъяснять надо. Потому Митя и является домой только к ночи. Да и все коммунисты так: переночевал – и снова в деревни, втолковывать людям, где правда, а где провокация. В общем, нелегкая у райкомовцев жизнь, Лешенька...

– У тебя, наверное, тоже.

– Тоже, но веселее: дети есть дети... Хотя – полюбуйся: седеть начинаю в тридцать лет.

Не удержалась Софья Борисовна, рассказала гостю кое-что о своих бедах, после которых хочется ей проклинать эту директорскую должность. Ладно бы только заботы о ремонте, топливе да инвентаре. Двоечники тоже явление не смертельное, потому что временное. А вот как быть со всеобучем? Каждый апрель, едва пробьется первая травка, на уроках в четвертых – седьмых классах нет половины учеников. Оказывается, коров пасут. Вызывают мать. Является в учительскую и... на портрет Крупской: “Слава пречистой Деве Марии... А кто же скотинку попасет, как не моя Катерина, если деревенский пастух в колхоз подался. Не уйдет ученье-то. Ну дык што, што екзамен. В осень сдаст”.