Сен-Жермен - Михаил Ишков

— Не напоминает ли этот наряд одежду венгров? — спросила Мария-Антуанетта.

— Не знаю, ваше величество. Вот ещё удивительный факт — несколько ранее этого вечера граф преподнес маркизе де Помпадур конфетницу. Это была совершенная по красоте вещь. И, как оказалось, с секретом… Конфетница была покрыта черной эмалью, в крышку вделан агат. Граф попросил маркизу поднести ларчик поближе к огню. Каково же было удивление всех присутствующих, когда они обнаружили, что камень исчез, и на его месте появилось чуть посвечивающее изображение молодой пастушки, окруженной овечками. Когда же шкатулку убрали от огня, наверху вновь появился агат.

Королева вновь задумалась.

— В конце концов, нет ничего страшного, если я недолго побеседую с этим таинственным человеком, — Мария-Антуанетта пожала плечами. — Хорошо, завтра приведите его под видом своего слуги в Версаль. Ждите моего сигнала в малых апартаментах. Я встречусь с ним, но только в вашем присутствии. Это, в свою очередь, мое «sine qua non».[107]

Я сделала глубокий реверанс, и королева неожиданно добавила.

— Давайте поступим так. Я скажу, что вы должны привезти окончание заинтересовавшего меня романа. Например, второй том. Когда вы прибудете, я подошлю вам пажа, который попросит вас принести его. Это будет условный сигнал.

Я поклонилась ещё раз, и королева обычным своим жестом показала, что аудиенция окончена.

Должна сознаться, что меня очень смутили слова её величества о неизвестном корреспонденте, предупредившем Марию-Антуанетту о моем визите. Неужели моя просьба была частью хитро составленного плана, в котором мне отводилась незавидная роль? Я спросила себя, стоит ли выяснить у Сен-Жермена все обстоятельства, потом, однако, решила, что я таким образом ничего не добьюсь. У этого человека всегда и на все готов ответ.

На следующий день к назначенному утреннему часу мы прибыли в Версаль, прошли в мои комнаты, расположенные в «апартаментах свиты» — там подождали, пока не пожаловал один из пажей и не попросил передать якобы привезенный мною второй том. Я тогда действительно захватила с собой какой-то новый роман, уже не помню, какой именно. Вручила его пажу и с тревогой в сердце двинулась вслед за ним в сопровождении своего «лакея».

Мы поднялись на половину королевы. Госпожа Мизери провела нас в личные апартаменты её величества. Мария-Антуанетта сразу вышла навстречу — вся она была исполнена величавого достоинства. До сих пор у меня перед глазами стоит её образ, доносится тихая, порой взволнованная речь, волнует её настойчивое нежелание знать правду. Только со временем я прозрела и возблагодарила судьбу, что мне довелось присутствовать при историческом событии. Становишься намного мудрее, когда вот так, воочию становишься свидетелем трагического столкновения грубой, одетой в рубище правды и сверх меры закутанной в домыслы и предубеждения иллюзией.

— Господин Сен-Жермен, — обратилась она к моему спутнику, — насколько мне известно, Версаль вам хорошо знаком.

Граф поклонился — совсем в его обычном стиле: достаточно низко, изящно, учтиво, — потом сказал в том духе, что он более двадцати лет поддерживал доверительные отношения с прежним королем

— …Он не гнушался выслушивать мои советы и использовать мои скромные возможности в некоторых ситуациях, о которых сейчас было бы неуместно рассказывать. Смею надеяться, что он потом не сожалел о том, что был связан со мной.

— Вы через графиню д'Адемар выразили желание связаться со мной. Я питаю к ней глубокую привязанность и не сомневаюсь — то, что вы хотите сообщить, достойно нашего внимания. Я не прочь выслушать рассказ о ваших удивительных путешествиях. Конечно, и в дальних странах встречаются всякие неприятности, которые при некотором усилии можно посчитать схожими с нынешними условиями во Франции, но, на мой взгляд, это не более, чем аллегория.

— Мадам, полагаюсь на вашу мудрость, — граф необычайно взволновался.

Это несколько шокировало меня, ведь ему же ясно было сказано, о чем следует говорить, на чем сосредоточиться, и если он полагает, что сведения, которыми он располагает, имеют важное значение, то высказать их следует в форме сравнительной, аллегорической. Желательно воспользоваться намеками. Но граф, всегда такой учтивый, тонкий собеседник, выложил все сразу. Что во Франции существует партия, дурно воспринявшая идеи энциклопедистов и торопящаяся как можно быстрее воплотить их в жизнь. Что они жаждут низложить законных монархов.

— …Теперь, в преддверии объявления выборов в Генеральные Штаты эта партия остановила свой выбор на герцоге Шартрском.[108] Он ещё очень молод, он станет марионеткой в руках политических авантюристов, которые без всякого сожаления пожертвуют им, когда герцог станет не нужен. Эти люди предложат ему корону Франции, однако Луи-Филипп взойдет не на трон, а на эшафот. Но до той поры будет совершенно столько злодейств, столько преступлений! Законы перестанут быть защитой для добропорядочных подданных, они превратятся в страшное орудие произвола. Явится Ужас, во Франции начнется террор! Заговорщики захватят власть обагренными кровью руками. Они уничтожат церковь, дворянство, всякое подобие разумной власти.

К моему удивлению, Мария-Антуанетта спокойно выслушала этот страстный — я бы сказала, безумный — пассаж и здраво возразила.

— Но этого не может быть, чтобы не осталось никакой власти. Я поняла, что эти ужасные заговорщики желают сохранить королевство?

— Нет, мадам, не останется и королевства! Только республика голодных и жадных «граждан», поклоняющихся вместо лилий треугольной секире!

Здесь я уже не могла сдержаться и позволила себе — в присутствии королевы! — прервать графа.

— Монсеньер! Вы отдаете себе отчет, кому и что вы говорите!

Ее величество тоже не могла сдержать волнение — она принялась то закрывать, то открывать веер.

— Воистину, — наконец промолвила она, — мне никогда не приходилось выслушивать подобных речей.

Граф Сен-Жермен тоже успокоился. Хладнокровие вернулось к нему. Но не учтивость.

— Я взял на себя смелость предупредить о тех опасностях, которые ожидают страну, если его величество не примет немедленных и надлежащих мер в экономической и политической сферах, а вовсе не для того, чтобы высказывать свое почтение королеве. Правительство должно перехватить инициативу и первым предложить программу, предусматривающую сохранение общественного спокойствия и территориальной целостности страны. Ваше величество уже, наверное устали от знаков внимания и почтительной любви, которые без конца выказывают близкие вам люди. Моя цель предотвратить наступления хаоса, напомнить вашему величеству, что необходимо покрепче взять в руки вожжи управления государством и с этой целью поступиться некоторыми своими прерогативами. Хотя бы по примеру Англии.

— Вы самоуверенны, монсеньер, — раздраженно ответила Мария-Антуанетта.

— Глубоко сожалею, что невольно расстроил ваше величество, но поверьте, я способен говорить только правду. Что касается путешествий, в которых мне посчастливилось участвовать, то об этом можно поговорить потом, когда спадет напряжение.

Королева и на этот раз решила обратить все в шутку.

— Монсеньер, — с некоторой излишней веселостью сказала она, — не кажется ли вам, что иной раз и правда становится невыносимой. Тем более, когда она сопряжена с некоторыми «примерами».

Граф Сен-Жермен не смог скрыть удивления.

— Правда, мадам, это не более, чем правда. Но и не менее того… Её трудно приодеть — в таких случаях, с наложенными румянами и подведенными очами — она становится похожей на кривду. Я охотно поддержал бы эту игру, если бы у нас было время. Возможно, я смог бы исподволь убедить вас, что пускать на самотек дело с Генеральными Штатами опасно. В этом случае вы можете у себя под боком получить негласный штаб заговорщиков, которые к тому же будут пользоваться личной неприкосновенностью. Надеюсь, ваше величество позволит мне напомнить о Кассандре,[109] предсказавшей некогда падение Трои. Ей не поверили — мы с вами знаем о цене беспечности, ведь до того момент все её пророчества сбывались. Так вот, я — Кассандра, а Франция — царство Приама. Обманчивая тишина продлится ещё несколько лет, но затем повсеместно проснутся силы, жаждущие власти, мести, денег. Они все сокрушат на своем пути. Народ будет ввергнут в безумие, прольется много крови. Зачем? Чтобы удовлетворить чьи-то плотские желания, чтобы восторжествовали самые дурные чувства: заносчивость, пренебрежение законом и жизнями людей, жесткость, лицемерие, которое, не жалея горла, будет вопить о правах «граждан» и тут же посылать этих самых «граждан» на убой. Я ещё раз спрашиваю — зачем?