Из невозвратной стороны - Евгений Евгеньевич Сухов

Ладно, чем чёрт не шутит! А может, и вправду духи выдержанные любовную силу приобретают? Если по науке, то они свои свойства должны терять и даже кожу обжигать. Но в Мысах всё наоборот. Тут десятилетней выдержки французский парфюм ведёт себя не так. Лишний повод кулугуров мысовских в ереси уличить. А то и в колдовстве.

Белое видение промелькнуло за окном. Или показалось? Хотя здесь всё возможно.

Но видение в светлом платьице, облегающем фигуру, босое, уже стояло на пороге. Так быстро пройти и войти без единого звука могут только здесь. Это вошла Тамара. Девчонка девчонкой.

– Привет!

– А ты куды так вырядился?

– Знакомиться.

– С кем?

– С дочерью.

– Молодец, решил признать. А кто, если не секрет?

– Как кто? Ты что? Быстро шла иль в церковь ходить стала.

– Не знаю. Все только говорят, а кто – не знают.

– Катя твоя, – сказал я.

Тамара рухнула на пол и так и сидела на нём.

– А при чём тут Катька! У ней есть отец. Второй-то ей зачем?

– Ая?

– Ты не участвовал.

Тут и мы с сестрой приполились рядом. Вот те на!

– Вы что, издеваетесь? – спросила Тамара.

– Нет… подожди, погоди… ты же сама намедни мне сказала, что Катя – моя дочь.

– Здрасте. Это вы в церковь ходить стали. Я что, добавила «чесслово»?

– Да.

– Хрен на! Книжки читать детям надо, Москва малахольная. В «Замке лгунов» врали и что говорили?

– Чесслово, – вспомнил я. – Ну…

– На хрену баранки гну, – сказала Тамара. – Я бы не против. Но чего не было, того не было. Давай по стакану… муки… И я побежала.

– Погоди ты со своей мукой. Дай ситуацию перемолоть, а потом и забирай, что получится.

– Что перемалывать?

И мы поведали ей план эпохального мероприятия. Она от души смеялась. Наверно, вся улица слышала.

– Раз так, – сказала сестра, – то устроим праздник детям. Берите подарки и рядком… рядком, говорю… идите по Мысам. Медленно, чтобы всё успели разглядеть.

– Да с хрена ли загуляли-то! – воскликнула Тамара. – В честь чего? Святого нешто какого?

– Постой. Твоя прабабка солнцепоклонница была. Вот и причина – помянуть надо. Поди, и не поминаешь пращуров.

Тамара покраснела. А у самой когда праздник был? Забыла.

На том и порешили.

И идём мы по Мысам: я разодетый, что попса из ящика, а она в платьице светлом или халатике в облипочку, похожем на распашонку. Бабы судачат: «Бесстыжая, всё наружу. Тоже мне, многодетная. Ничего не скажешь. Наша порода, кулугурская!»

А мы несём подарки и в руках, и за плечами. Идём медленно, как задумано, и разговариваем. В избах занавески отодвигаются. Всем разглядеть надо, тем более непонятно это. Судачат, поди. Как же без этого. А она счастливая и не скрывает этого.

Я остановился, причёску ей поправил, воротничок у платьица (или распашонки) и так, чуть-чуть, поцеловал.

Это я ей досадить немного хотел. Обидно мне было, что Катя не моя дочь. А я-то губу раскатал. Поэтому я ещё и руку опустил на её попу и прижал её к себе.

– Ты что делаешь? Смотрят же.

– Улица пуста.

– Глупый. У наших улиц глаз поболе, чем у КГБ в этой вашей Москве.

А сама не отстраняется, напротив, только теснее прижимается.

– Так оттолкни меня.

– Не могу, руки заняты. – И ещё плотнее прижалась.

После этого она через полгода замуж вышла в очередной раз. И на этот раз удачно. И мне приятно было. Значит, и от меня какая-то, пусть и самая маленькая, польза была. А может, это духи эль франсез в Мысах в любовный дух-прельщение, ворожбу превращаются?

Кто знает… А духи-то я подарил.

А потом была радость у детей и визг на всю округу. Мы хорошо помянули наших пращуров-язычников.

И разведка доложила правильно, что детям было надо, просто очень необходимо для радости.

Кате мы не сказали, что так всё получилось. Ни к чему ей это знать. Она хорошая, и папа у неё хороший.

А у меня внутри появилось то, чего никогда раньше не было.

Потом мы гулять пошли. Катя, Тамара и я.

Остальная орава вместе со щенками и кошками так напрыгалась, наплясалась, что свалилась и заснула в самых неожиданных местах и позах. Вместе с охраной из бабушек, прабабушек и прапра хорошо спали – прошлое и будущее вперемешку.

А у нас праздник продолжался, и мы шли под сиреневым небом, смотрели на изумрудный воздух распускающихся почек в берёзовых волосах.

А тихо-то как!

И в тишине по берегу идёт троица. Где это видано, чтоб нарядные, равно на бал, люди гуляли по берегу над затопленным миром. Они помнят прекрасным, ярким, ласковым летом. И сколько в нём цвета и света. Сколько жизни. Когда уйдёт большая вода, он снова возродится и будет ещё краше. Так всегда после большой воды. А сейчас его просто нет. Он не мёртв, его просто нет.

Они дошли до старой дороги, она была не совсем затоплена, и по ней можно было уйти далеко в море – в луга. И они пошли. А Катя встретила подружек, и они остались играть и болтать о своём.

Уже о своём.

Оно появилось. Пора.

Ветер дул с земли и у берега было тихо. Но чем дальше они уходили по дороге, тем сильнее низовик гнал волны. Они уже были с белыми барашками и шумели всё громче. Если посмотреть с берега, кажется, они по волнам идут. Двое в бальных нарядах шли куда-то по волнам, прямо по белым гребням.

Они держались за руки и шли… и всё дальше уходили от берега. Чисто видение.

И осталось в людской памяти, как весной на закате двое в бальных платьях по волнам шли.

Чудо!

Уж не предки ли напоминали видением, что остался дух древнерусский, коей и превратился в прекрасное белое чудо?

И это было в самом деле.

Все Мысы видели.

И они ступили в бальную залу – незатопленную лужайку, покрытую зелёным ковром трав.

Их шумом приветствовали волны в белых кружевах на гребнях.

И над всем громадная люстра заходящего солнца. А вокруг люстры всё красное, тёмно-красное. Но к востоку потолок зала темнел, переходил в красно-сиреневый, сиренево-розовый и фиолетовый.

Это был самый прекрасный бальный зал на свете.

А бал продолжался. Бал волн. И в каждой части зала танцевали свой танец.

– Слышишь?

– Да. Это танго.

– Танго волн.

Он подал ей руку, она обняла его за шею и…

Они танцевали танго, танго волн. Среди волн.

Они танцевали над лугами, над друзьями, которые были