Теория описавшегося мальчика - Дмитрий Липскеров

Девушка разочарованно вздохнула и выдохнула, запустив в рецепторы носа Якова Михайловича столь божественную химию ее существа, такую вкусность, что у него подкосились ноги.

— Богиня! — прошептал он.

— Нет же! — она улыбнулась. — Я Настя!

Что-то сложилось в голове Якова Михайловича, он перестал трястись от вожделения и прокашлялся:

— Анастасия Ольговна Переменчивая?

— Совсем нет! — засмеялась девушка, сняла капюшон и тряхнула копной черных волос. Тотчас все взгляды прохожих устремились на нее, на чудо!

— Немедленно набросьте капюшон! — приказал Яков Михайлович. — На вас все смотрят!

— Так что с этого? — Настя закинул волосы за правое плечо, показав всем изысканной формы ушко с большой золотой серьгой и шею — белую, нежную, тонкую, сладкую, лебединую… — Вам нравится?

— Вы по делу? — Яков Михайлович продолжал задавать глупые вопросы.

— Конечно! — Настя заглянула в лицо психиатру, затем взяла его под руку и зашагала в ногу. Со стороны — странная семейная пара. Плоть Якова Михайловича, его состояние во время прохождения ковровских улиц было соотносимо с состоянием взведенного курка. Давно его так не накрывало самым восхитительным и одновременно мучительным желанием, которым наградила мужчину природа. А она продолжала: — Конечно, мы с вами будем работать! Мы многое должны сделать!

— Что же? — подвигал шеей Яков Михайлович, высвобождая из-под пуговицы рубашки рвущийся прыгать поплавком кадык.

— Я не знаю… Вы должны знать! Вы мой хозяин!

Здесь Яков Михайлович напрягся, заподозрив происки врагов. Подослали красотку, чтобы уничтожить его планы! Попытался высвободить руку:

— Пустите, у меня нет на вас времени!

— Я подожду, пока появится!

— Откуда вы знаете, что оно вообще появится?

— Я так думаю, — призналась девушка-чудо. — Думаю, что вы не совсем поняли, кто я!

— Кто же?!!

— Я Настя! — Она остановилась, заставив и его затормозить движение и взглянуть в ее черные вселенные глаз. Ему тотчас захотелось стать исследовательским космическим кораблем. — Я Настя Полякова!

— Да… — Он был растерян и плохо усваивал информацию. Его тянуло к ней непреодолимо, страстно хотелось прикоснуться к девичьему животу.

— Да соберитесь вы! Мы дойдем до гостиницы, и вам все это достанется запросто и вдоволь. А сейчас, — Настя ткнула пальцем его чуть повыше пупка, — возьмите себя в руки, и я вам все объясню.

Настя взяла Якова Михайловича двумя пальцами за мочку правого уха и сдавила ее что было сил. Эта манипуляция привела психиатра в чувство, и он, разозлясь от нежданной боли, выкрикнул слишком громко:

— Да какая Полякова?!!

— Я первая исполнительница!..

— Исполнительница чего?

— Как — чего? — Девушка казалась удивленной. — Песни!

— Какой?!! — И тут он понял. Будто гвоздь ему в голову вколотили, прибивая мысль, чтобы она никуда не ускользнула. — Я понял… — Яков Михайлович взял ее за руку и, сделав шаг, оказался с ней лицом к лицу вплотную. Затрещало статическое электричество. И прошептал в ухо, едва касаясь хрящика губами: — «Валенки»?.. «Валенки»… Да-да-да…

— Ну вот, наконец!.. — Она задышала тяжело, а он все не отлипал от ее уха и зачем-то куснул золотую серьгу. Чуть не сломал зуб. — Вы поняли?

— Да-да, — зашептал он с жаром доменной печи, возникшей у него в груди. — Теперь все сложилось! Сейчас ясно как божий день! А я-то идиот — Русланова!.. Вы вместо Насти Переменчивой!..

— Граждане! Не нарушайте общественный порядок! — раздался властный голос патрульного полицейского. Они отшатнулись друг от друга от неожиданности. — Здесь дети!

Яков Михайлович испытал чувство величайшей злости и мучительно переживал следующее желание — воткнуть этому менту в шею шприц с вечным успокоительным. Вместо этого он сделал на лице такую гримасу, что полицейский решил более нравоучений не читать, а быстрым шагом направился к нарушителю, бросившему окурок на тротуар.

— Сволочь! — ругался психиатр. — Сволота!!! Мерзавец!!!

— До гостиницы далеко? — Настя просунула тонкую ладошку ему под пальто между пуговиц и чувственно погладила спутнику бочок. И тотчас настроение Якова Михайловича вновь переменилось. Он ухватил Настю за руку и потянул за собой:

— Недалеко! Кажется, за углом!.. Надо же, «Валенки»! Полякова?

— Ага…

— Я знал, что так и будет! — Они почти бежали по улице, будто боялись, что их страсть испарится до времени. — Я верил!!!

Они вбежали в гостиницу, как школьники, опоздавшие на урок. Яков Михайлович бросил паспорт на стол администратору со словами «у меня заказано» и нетерпеливо затребовал ключ от номера. Ключ ему выдали, но предупредили строго, что женщины покидают номера мужчин до одиннадцати вечера.

— Да пошла ты! — рявкнул психиатр и помчался к лестнице, таща за собой девушку. — Сожгу гостиницу! Потом!..

Он открывал дверь спиной, пытаясь нащупать замочную скважину. В этот момент его губы наслаждались неземным вкусом губ Насти Поляковой. Два языка сражались словно два могучих змея, то тесня другого на его территорию, то поддаваясь и впуская агрессора в собственный арьергард.

Яков Михайлович швырнул чемодан вглубь номера и почти потерял ориентацию в пространстве. Одной рукой он пробовал на твердость грудь Насти Поляковой, второй пытался расстегнуть ремень собственных брюк, дабы высвободиться для активных действий.

Девушка улыбалась навстречу такой необузданной, дикой страсти и позволяла партнеру любые манипуляции. На ней было семь юбок, как и положено цыганке. Психиатр попробовал было снять их единым рывком, раздался треск рвущейся материи, но юбки не поддались, оставаясь на месте, не обнажив даже девичьего пупка.

— Все хорошо! — приговаривала Настя. — Ты справишься!

Жадный до действий, Яков Михайлович попытался задрать комплект юбок к ее шее, но все вместе они весили почти тонну, и он завыл, как воет маленький ростом кобелек, не могущий достать текущую суку под хвост из-за ее более длинных ног.

Он вновь впился в ее рот, а пальцы расстегивали множество пуговок красной в белый горох блузки. Он бился зубами о ее зубы, иногда со свистом втягивал воздух раздутыми ноздрями и трудился, пока не стащил блузку окончательно. А под ней, почти от горла до пупа, — сплошной лиф с крючочками. И опять пальцы Якова Михайловича заработали, будто сдавали экзамен на мелкую моторику.

— Ыыыы! — стонал психиатр.

Наконец сдался и лиф… И открылась Якову Михайловичу картина доселе невиданная. Идеальной формы грудь, белая, нежная, издевательски торчащая слегка в стороны, пахла раем. Он ткнулся носом сначала в одну, затем в другую, а потом собрал в руки обе и кусался, как грудной ребенок при кормлении.

И вдруг все внутри организма Якова Михайловича мелко затряслось, затем в мгновение застопорилось, концентрируясь внизу живота, а потом в несколько импульсивных мгновений покинуло тело психиатра, сделав его нижнее белье некомфортным.

Настя почувствовала, как его сноровистые пальцы вдруг ослабли, как губы жадные вдруг закрылись, пряча язык, а нос задышал просто…

— Как-то вот так, — проговорил Яков Михайлович и помчался в ванную. Оттуда он прокричал «располагайся тут», а сам залез в душ, смывая с себя все лишние запахи былого дня и не совсем удачной любви. Психиатр стоял под горячими струями душа и размышлял о своей новой знакомой, посланной ему из прошлого. Ведь зачем-то она появилась перед самым главным днем его жизни. И опять мысль его застопорилась на ответе, что все предопределено, что рефлексии напрасны…

Когда он вышел, то обнаружил ее в спальне. Она стояла по пояс голая и прекрасная, держа в одной руке бутылку шампанского, в другой — зажженную сигару. Ее подмышки удивляли черным цветом, но Яков Михайлович спохватился, что девушка из российской «истории», тогда не брили, жили натурально, волосатыми. Он облизнулся, чувствуя, как вновь обретает силы. Здесь Настя сунула сигару себе в рот, запыхтела ею как паровоз, а двумя пальчиками освободившейся руки прикоснулась к юбкам, и они, все семь, разом обрушились к ее щиколоткам, обнажая девушку целиком. Яков Михайлович, глянув на низ Настиного живота, сдавленным голосом проговорил: «Черный треугольник Малевича», скинул с себя халат и возбужденным павианом бросился на девушку.

Наконец он забрался туда, куда желал, родив женский стон… Далее все происходило как у большинства из рода человеческого, но не без изысков. Обливались шампанским, пускали его ртом друг в друга пенными струйками. Он разошелся и запустил ртом полбокала игристого в черный треугольник Малевича, из которого весь напиток вылился ему на безволосую грудь… Когда он в очередной раз взбирался на пик блаженства, в момент падения в бездну Настя слегка прижгла ему сигарой ягодичную мышцу, отчего падение в бездну Якова Михайловича растянулось до помешательства. Он кричал, как бегемот на солнце, а она смеялась, защищаясь от брызг любви, выставив вперед розовую ладошку…