Хроники ветров. Книга цены - Екатерина Лесина

Под тонким слоем опавших веток все тот же красный камень, только чуть больше растрескавшийся, чем на равнине.

На равнине остался Серб… я никак не могла отделаться от мыслей о нем. Нет, я не боялась, скорее чувствовала себя виноватой, хотя разумом понимала, что никакой вины за мной нет. Я поступила совершенно правильно, но… но одной здесь жутковато. Темнота, полное равнодушие мертвого леса и желтая ухмыляющаяся луна, застывшая на небосводе. Полнолуние длиться пятый день кряду, и эта круглая неподвижная, словно приклеенная к небосводу, луна действует на нервы.

Она наблюдает за мной.

Она что-то задумала, а я не знаю что, и от этого страшно.

Очередная ветка, царапнув щеку, отломилась с душераздирающим хрустом. Ненавижу это место, хоть бы дождь пошел, честное слово. И поговорить не с кем… черт, до чего тошно, когда не с кем поговорить. Но ведь раньше, в Орлином гнезде, я неделями была предоставлена самой себе, и одиночество совершенно не тяготило, так отчего же теперь…

Потому что луна смотрит с небес, а вокруг бесконечное и мертвое пространство, из которого мне никогда не выбраться. Я поймала себя на том, что напеваю до боли надоевшую мелодию, ту самую, которую все время насвистывал Серб. Неужели, тоже с ума схожу?

Луна, перевернувшись на другой бок, равнодушно отвернулась. Идти стало легче.

Часть 2. Дороги, которые нас выбирают

Через 2 года "внешнего" времени.

Глава 1

Фома.

Побудка уже проиграла, но Фома продолжал лежать, уткнувшись носом в подушку — жесткий комок из слипшегося серого тряпья и трухи, отчетливо пованивающей растворителем. Растворителем же воняли и тонкий матрац, и одеяло, и одежда… да сам воздух лагеря пропитался этой въедливой, напрочь заглушающей прочие запахи, вонью.

— Подъем! — Крик разводящего раздался прямо над ухом. Фома продолжал лежать, теша себя надеждой, что, быть может, сегодня от него отстанут… ну или сочтут больным и отправят в лазарет.

Вместо следующего окрика последовал удар, неожиданный и оттого вдвойне болезненный. Мысли о том, чтобы и дальше притворяться больным, моментально исчезли. Дварк откровенно ржал и, поигрывая дубинкой перед носом Фомы, поторапливал.

— Давай, давай, шевелись… Быстрее… еще быстрее, или хочешь, чтобы…

Фома торопился, стараясь не вслушиваться в угрозы, если их слушать, то тело онемеет от страха и тогда он точно не уложиться в срок.

Десять минут на то, чтобы встать, привести себя в порядок.

Каждый гражданин Империи должен помнить о том, что неопрятный внешний вид унижает не только его, как индивидуальность, но и Великую Империю.

Еще десять минут на завтрак. Сегодня за повара Лысач, значит, каша скорее всего подгорит, зато при определенном везении в тарелке может попасться кусок мяса: Лысач ворует не так нагло, как его сменщик, поэтому обитатели лагеря охотно прощают ему и подгорелую кашу, и пересоленный суп.

Не повезло. Каша подгорела сильнее обычного, а мясо досталось соседу слева, крупный такой кусок с дрожащей полупрозрачной пленкой сала сверху. Оно так пахло, что у Фомы моментально закружилась голова. А где-то глубоко внутри, там, где обитает Голос, зародилось глухая ненависть к счастливчику, который спешно заглатывал добычу, даже не пережевывая. А по-другому и нельзя: отберут.

Фома презирал себя за эту зависть, но ничего не мог поделать: есть хотелось постоянно, и спать, и передохнуть, но обитатели Рабочего лагеря существовали в четко выверенном ритме. Пять часов на сон. Два на учебу. Час на завтрак, ужин, подъем и подготовку ко сну. Шестнадцать часов на работу.

Труд облагораживает и помогает искупить вину перед Великой Империей. Если хорошо работать, то когда-нибудь можно стать полноправным гражданином. Вырваться.

Мысли отвлекали, сегодня они были особенно навязчивыми, и поэтому Фома все-таки не успел дожевать, когда раздался гулкий удар — то ли колокол, то ли гонг — и все начали подниматься, в тарелке еще оставались серые, пахнущие растворителем комки. Фома не один такой, опоздавший, некоторые, в основном те, кто еще не успел привыкнуть к ритму здешней жизни, торопливо стучат ложками, выгребая последние крупинки каши. Если бы не разводящий со своей дубинкой, Фома тоже бы…

— В другой раз шевелиться быстрее будешь, — бурчит Голос. Фома кивает, хотя не уверен, что Голос видит кивок, зато уверен, что Голос знает о куске хлеба, который Фоме удалось стащить со стола. Если повезет…

Не повезло. Снова удар, на этот раз по ребрам, и язвительный вопрос:

— Что, думаешь, самый умный здесь? Одежду к досмотру.

Как же Фома ненавидит эту команду. Он все это место ненавидит: забор-ленту, колючую проволоку, охрану и воспитателей, соседей по бараку и разводящих, которые еще недавно сами жили в бараках, но нашли способ вырваться, подняться чуть выше и теперь вовсю самоутверждались. Это Голос считает, что за этой неестественной агрессивностью разводящих стоит желание самоутвердиться. Фоме все равно, он просто ненавидит. Особенно эту команду.

Одежда к досмотру — раздеться, сложить одежду аккуратной стопкой по установленному образцу и ждать, пока разводящий соизволит осмотреть ее. А разводящий будет тянуть, нарочито медленно прощупывать швы, выворачивать наизнанку карманы и с кислой миной на лице ворошить белье. А все вокруг смотрят, некоторые равнодушно, некоторые с сочувствием, но таких мало, большей же частью смотрят с откровенной радостью, потому что здесь только и поводов для радости, что наказание, доставшееся твоему соседу.

— Одежду к досмотру, ты сукин сын! Или думаешь, что раз на особом положении, то можно игнорировать установленный порядок?

Фома начал раздеваться, главное, смотреть под ноги и только под ноги, тогда можно представить, что в бараке нет никого, кроме Фомы и разводящего. Сначала куртку, теперь штаны… майку… трусы… кожа пошла гусиной сыпью, хотя не так холодно, как на улице.

— В сторону, или забыл?

Не забыл. А взгляды все равно чувствуются. Спиной, где-то чуть пониже лопаток.

— Ты просто мнительный. — в Голосе проскальзывает что-то вроде сочувствия. — На самом деле в наготе нет ничего оскорбительного, были времена…

— Заткнись! — слово вырвалось само, Фома и не сразу-то понял, что произнес его вслух.

— Что ты сказал? — В глазах разводящего искреннее недоумение.

— Я? Ничего, камрад Дварк.

— Хочешь сказать, что мне послышалось?

— Д-да… то есть нет.

— Так да или нет?

Нужно сказать что-то… объяснить, но Фома не в силах отвести взгляд от дубинки, гладкая, черная, гибкая. А пальцы у Дварка чуть кривоватые с обкусанными ногтями и черными волосами на фалангах, но сжимают дубинку крепко… умело.