Океанский патруль. Том 1. Аскольдовцы - Валентин Пикуль

– Это… ты знаешь…

Аглая внутренне напряглась, готовая ко всему.

– Это… Ярцев!. – тихо досказал капитан-лейтенант, и офицер согласно кивнул ему головой:

– Да, это из его отряда.

– Он где сейчас – в Мурмашах?

– Нет. Он после Зандер-фиорда… ты же понимаешь!

– А-а-а. Все ясно.

– И притом, что он скажет?

– Он скажет больше нас…

Покидая кабинет, незнакомый офицер как-то особенно внимательно посмотрел в лицо женщине. Аглая снова повернулась к Плетневу:

– Ну?

– Вам придется немного обождать, – медленно выговорил капитан-лейтенант. – Сейчас мы ничего не можем сказать вам о судьбе вашего супруга. Не можем, даже если бы и хотели.

– Скажите – он жив?

– Мы все живы до поры до времени.

– Вы что-то скрываете от меня.

– Скрываю только его местонахождение.

– Но он живой?

– Вы ведь еще не получили уведомления о гибели.

– Так что же с ним? Вы его прячете от меня.

– Упаси меня бог! Зачем бы я стал его прятать?

– Скажите хоть – когда я его увижу?

– Голубушка, он мне тоже позарез нужен. Больше, может быть, нежели вам!

– Так как же дальше?

– А что – дальше?

– Что же мне теперь делать?

– Как что? Идите домой. Когда будет надо, мы вас позовем. Волноваться пока нет причины…

Аглая направилась к двери, но у порога остановилась.

– Простите, – сказала она, – а кто такой Ярцев?

Плетнев весело рассмеялся, ответил же серьезно:

– Ярцев – это школьный учитель. Он учил детишек немецкому языку. А сейчас, временно, он лейтенант Советской Армии… Вас это устраивает?

Аглая уже ничему не верила. Ярцев вдруг представился ей окруженным каким-то ореолом тайны, и в страшную сферу этой таинственности невольно попадал и он – ее муж, отец ее ребенка.

– Хорошо, – сказала она. – До свиданья!

Женщина вышла на улицу, посмотрела на хмурое небо и повторила извечный вопрос:

– Где же он?..

Вчерашней ночью из концлагеря в Эльвебаккене бежали двенадцать русских военнопленных. Они убежали, сделав подкоп, и скрылись в тундровых просторах. На поиски их была брошена авиация. И в этот день, вдалеке от воздушных коммуникаций, пролетал над Лапландской тундрой одинокий самолет, который вели два немца.

Один из них, прожженный вояка, заматерелый в опасностях оберст Штюрмер, имел личный подарок от Геринга – две пластины броневой стали, чтобы закрыться от пуль и осколков. Под крылом его «мессершмитта» пронеслись в огне и дыму пожарищ многие страны Европы, – Штюрмера уже трудно было чем-нибудь удивить.

А другой пилот, еще совсем молодой юнец, Эгельгайф, только что выпущенный из геринговского инкубатора фашистских птенцов, едва-едва успел приобщиться к небу. Эта плоская и нелюдимая земля Лапландия, над которой он скользил сейчас в высоте, была первой землей в его жизни, над которой ему велели лететь как победителю…

– Ил-2, – поучал своего питомца Штюрмер, – вот этой машины ты опасайся. «Спитфайер» страшен на разворотах, ты ему тоже не открывай бортов…

– Я этого не боюсь, погибну как надо, – отвечал молокосос. – Я вот только пике боюсь. У нас в школе таких страхов наговорили! И никогда еще не пробовал…

– Сейчас попробуешь, сынок, – сказал Штюрмер и показал через стекло кабины куда-то вниз. – Видишь, костер горит в тундре?

– Вижу…

– Это наверняка дезертир греет свои кости. Разворачивай машину, ложись на левое крыло. Выдвигай подкрыльные решетки. Если хочешь, включи плановый фотоаппарат…

– Мне? – испугался гитлеровский сопляк.

– Давай, давай, сынок! Со мной ничего не бойся…

Молокосос, посинев лицом, швырнул машину в затяжное пике. На черте прицела висела перед ним рыжая точка костра, земля грозно ринулась навстречу машине. Штюрмер стиснул в ладони рукоять бомбового залпа, подбадривал:

– Давай, давай, детка! Ниже, ниже… Видишь, он уже бежит прочь! Ага, мерзавец! Сейчас мы тебя так раскидаем по тундре, что не соберет никакой часовщик!..

Машина, хрустя и содрогаясь от напряжения, выползала из затяжного пике. Бомбы глухо рванули под ней скалистую землю. Костер разбросало в стороны, и сверху было отчетливо видно, как крохотная фигурка обезумевшего от ужаса человека мечется среди расщелин и камней, спасаясь бегством.

– Переходи на бреющий, – впадая в азарт охотника, приказал Штюрмер. – Он далеко не уйдет. Учись стрелять, сынок, по живой мишени! Это – лучший вид спорта…

Огненные трассы настигали человека, скрещивались перед ним, разрубали землю. Человек то пропадал среди черных скалистых нагромождений, то выбегал на снежную равнину.

– А я не думал, что это так забавно! – признался сопляк.

– Еще не такое увидишь, сынок…

Юнец, однако, стрелять не умел, и скоро фигура человека затерялась где-то среди камней.

– Ну как? – спросил его ас. – Тебе понравилось?

– Очень. Завтра же напишу об этом своей маме…

А человек, загнанный и затравленный воздушным зверем, лежал в тесной расщелине и не дышал, а почти хрипел от напряжения той борьбы, которую ему пришлось выдержать. Казалось, он не надышится никогда. Казалось, грудь его сейчас лопнет. Но вот он посмотрел вслед улетавшему самолету и медленно поднялся на ноги.

– Опять не вышло! – сказал он, и даже не улыбка, а какая-то животная гримаса довольства собой, своей силой и удачливостью исказила его черное, заросшее густой бородой лицо…

Если бы Аглая увидела сейчас этого человека, она бы не признала в нем своего мужа. «Где он?» – спрашивала она себя, шагая по улицам Мурманска.

Негоцианты

Жить среди людей и не иметь неприятностей – это почти невозможно. Но неприятности Пеклеванного с рапортом, поданным контр-адмиралу Сайманову, конечно, не ограничились одной лишь резолюцией: «Отказать». Этот рапорт очутился у командира «Аскольда». Рябинин показал его Самарову.

– Это верно, – сказал он, – что у моего помощника нет любви к нашему кораблю, вот и доказательство…

Пеклеванного Самаров нашел на палубе. У борта патрульного судна качался пузатый катер под парусиновым капотом, прибывший с транспортов за свежим хлебом, и лейтенант руководил погрузкой.

– Добро, добро, – нетерпеливо отмахнулся он от Самарова, понимая, что никаких особых служебных дел у него с замполитом быть не может. – Вот сейчас догрузим хлеб, и приду…

Артем пробыл на палубе, пока катер не отошел от борта, и только тогда отправился в свою каюту. И, шагая вдоль подковы кормового коридора, он вдруг разом понял, о чем сейчас будет вести разговор. Понял и, распахнув дверь, опередил вопросы:

– Вас, очевидно, интересует, почему я подал рапорт о списании с «Аскольда» на бригаду миноносцев?

Здесь же была и Варенька Китежева, и это было неприятно Пеклеванному. «Ну ладно, Самаров, а ей-то что? Вот уж эти женщины! Если увидят дырку, то им обязательно надо быть затычкой…»

– Да, товарищ лейтенант, – ответил Самаров, – нас это не только интересует, но и тревожит.

– Благодарю за повышенный интерес к моей особе, но тревожитесь вы напрасно…

Самаров неожиданно крикнул:

– Да мы плевать хотели на твою особу! Нам не твоя особа нужна, а служба! Понял ли ты, помазанник божий?

Варенька фыркнула:

– Вот уйдете с «Аскольда», и мы будем говорить: «В бозе почивший…»

– Если вы решили разлаяться со мной, – сказал Артем, – то лаяться я тоже умею. И ничуть не хуже вашего. Давайте говорить спокойно.

– Вы правы, – снова переходя на уважительный тон, отозвался Олег Владимирович. – Видите ли, мы, вся команда «Аскольда», очень вам благодарны. Вы научили нас обращаться с оружием, заставили ценить каждую секунду времени, сделали нас дисциплинированными людьми. Но вы считаете, очевидно, зазорным служить на «Аскольде» дальше? Что ж, вы, наверное, просто забываете, что мы все делаем одно и то же дело. И миноносец, и наш бывший траулер плавают ведь под одним флагом – под советским флагом! Я не понимаю, чего вам не хватает? Или, может быть, пушек? Или кормят вас здесь не так, как вам хотелось бы?

Он посмотрел в иллюминатор. За выпуклым толстым стеклом, по которому сбегали крупные капли воды, виднелся круглый клочок сизой, взъерошенной ветром поверхности бухты, а в отдалении – тяжелые, заякоренные корабли.

– Вот и сегодня, – закончил Самаров, – мы начнем конвоирование союзных транспортов. За границей нас знают плохо. Совсем не знают. Сплошные небылицы! Русскому человеку достается, не в пример другим. Через каждые десять-двадцать лет ему кровь пускают. А он – не озверел, не ожесточился, как иные народы. Все так же красив и благороден. И мужествен, как никто… Разве же не почетно нам с вами доказать это еще раз? Вот видите, лейтенант, стоят транспорты. Ждут. Надеются, что мы не подгадим…

Варенька передернула плечами, сказала:

– Что вы, Олег Владимирович! Это же ведь сплошные серые будни! А лейтенанта Пеклеванного совсем не устраивает патрульная служба, которая, по его же словам, наводит на него тоску и уныние…