Украина в огне - Глеб Бобров

Поплыл… Из дурного сна с какими-то конными лавами, мерцанием сабельной стали над папахами и грохотом разрывов я вырываюсь в душную реальность рева моторов и багряных всполохов костров. Казалось, провалился на мгновение, а тут уже Валтасаров пир — в полном разгаре… Как же я это так?!

Буквально у дороги пылают три костра — облитые бензином тракторные покрышки «домиком». Ближайший — в пятидесяти шагах от нас. По подсвеченной трассе свободной встречной полосы и незанятому куску обочины в оранжево-багряных сполохах мечутся ревущие машины — показательное моторалли для парализованных ужасом зрителей. Правила непонятны да, скорее, их вообще — нет. Просто — выкобенивается сволота: люльку задрать и на двух колесах пройтись, да так, чтобы третье — по окнам замерших машин прокатилось, на дыбы поставить те, которые без колясок, просто ревя моторами — обдать копотью потенциальных жертв. Не просто ублюдки веселятся — с прицелом: демонстрируют свою многочисленность, силу, уверенность — полное, тотальное превосходство.

Меж машинами шныряют одиночные тени. Явно — не беженцы. Незримая облава все ближе и ближе к нам. Обкладывают. Несколько раз отчетливо слышу вызывающе сиплый базар Сявы. Аборта кусок! Этот выродок у них действительно — главный. Со всех сторон выкрики, убогая, но пропитанная нечеловеческой злобой матерщина, пьяные визги и рыгот.

Нечто запредельное. Причем воспринимаю так не из-за недавнего сновидения — нет. В разыгравшейся вакханалии есть нечто такое — босховское, что ли, инфернальное: чадящие смрадом, потусторонние блики пламени, рев неживого металла, заполошное метание слепящих фар, звериный визг обдолбленной мрази. Картины воплощенного ада. Дантовы видения…

Мы — подрываемся, приседаем за передками, скидываем оружие с предохранителей. В машинах уже в голос скулят ребятня и бабы. Всем страшно… Мне не столько даже за себя — хотя адреналин уже в глотке стучит, — а за своих. Со мной два ствола и опыт прошлой войны за пазухой. Уже умирал — знакомо. Остальным в нашей колонне, им-то — каково?! Да и девчонки как гири на ногах. Словно война на два фронта: начнется месиво — что делать? Ублюдков валить или своих из-под огня выволакивать?

Там и вовсе посказились — ко всему еще и в воздух лупить принялись. Фейерверка зверью никак захотелось: поливают длинными струями трассеров с двух пулеметов на холмах да в середине очереди щедро садят с «калашей» и ухают с обрезов. И неспроста ведь, суки, гремят… Ведь действует же — по себе чую! Ощущение, что они — везде, их — масса: окружили со всех сторон и уже в середине наших порядков. Что уж там про нервы говорить: отовсюду слышно, как в голос воют женщины и дети.

Подтягиваюсь к остальным. Тут командует Демьяненко…

— Кирилл и Вадим Валентинович — держат зад. Вы оба, вместе с Вовой — передок. Остальные — посередине. Если сунутся — гасите в упор. Сразу! Никаких разговоров. Мы из центра — бьем пулеметы. Весь народ, прямо сейчас, — под днища. У кого есть броники — укрывайте… Всё! Пошли, пошли, пошли!!!

Мои под «симбул» ныряют молча. Малая тащит с собой два контейнера. Мне уже не до кошек. Укрываю бабский батальон двумя развернутыми пончо снятых с окон бронежилетов. Глашка явно заторможена. У Алены ужас из глаз переливает через край. Ну что им сказать… Молитесь!!!

С первыми лучами рассвета — прорвало. В тридцати метрах от головного «Круизера» слышится хруст выбиваемых окон и отчаянные женские крики. Шакалье всей стаей, словно с краев паутины, как по команде, кидается в центр. Вокруг машины нарастает шум схватки. Кто-то из нападающих начинает судорожно расстреливать в воздух магазин за магазином. Твари! Точно — у омоновцев подсмотрели: те тоже глушат при штурмах — подавляют волю атакуемых.

Отчаянный женский визг перекрывает грохот «калашникова». Возня растягивается на смежные участки. Сквозь дикий гам прорываются узнаваемые плюхи ударов. Кого-то ногами растирают по асфальту. Словно в мясную тушу бьют.

Вдруг по ушам рвет гром дробового дуплета. Женский визг на миг зависает и сменяется каким-то не людским — животным, утробным ревом отчаянья. Это не в тело, это в душу выстрелили.

Больше отсиживаться я не могу. Встаю и рву к месту бойни. За мной стелется приземистая тень Поскребы. Мельком вижу его глаза — то, что надо сейчас…

Над самым ухом звенит яростный рев Демьяненко:

— Назад! На место! Приказа не было, мать вашу за ногу! Стоять!

В плечи и в шею вцепляются четыре цепкие руки. Мои девки… Ну как вы не вовремя! На Вадика наседают трое его домашних. Вместе с Валерой подлетают чекисты — перекрывают путь. Вижу по взглядам: сунусь — получу, с приклада, в пятак. Ребята конкретные, это тебе не мусора пластилиновые.

— На хер! Надоело! Сколько — слушать? Там людей рвут!!!

— Кирьян! Угомонись! — глаза Демьяна искрятся бешенством… — Или я тебя, по дружбе, лично угомоню. Хочешь — ногу сломаю, шоб ты не рыпался?! Они тут каждую ночь куражатся. Отведем своих в Ростов, лично пойду с тобой — зачистим территорию. Хочешь?! Обещаю! Но не сейчас! Понял! Не сейчас!!! — Кинул моим: — Заберите его…

Поскребу всей семьей тащат назад. Сзади него семенит бабка и гневно шипит ему в спину. На ее руках в крике заходится пацаненок. Видать, жена и внук — дочь с зятем — висят на руках.

Местные тремя небольшими группами отрезают свалку от нас и остальной очереди. Остальные курочат машину. Еще дальше, за разрываемым седаном, какой-то мерзкий шум. Я догадываюсь, «что» — там, но знать точно уже не хочу…

На одном плече бьется Глашка. Все накопленное за сутки вылетает истерикой. Никогда она так не выла, даже маленькой. Моя вцепилась дикой кошкой. Того гляди рожу мне разнесет. Глаза — белые. Снизу вверх орет в лицо. Что-то про «не пущу»… Не пустит она! А как теперь жить с этим?!

В шесть утра свалили последние дозоры, лишь прямо по курсу на холме в сотне метров остался вчерашний «Днепр». Только пулеметик прибрали.

Через двадцать минут тронулись навстречу границе и мы. К раскуроченной ночью машине не подходили. Там и без нас хватает сострадальцев. Да и толку? На меня нашло какое-то озлобленное отупение. Просидел до самого старта под своим колесом. Ни с кем не разговаривал. Не хочу… Алена, задав пару безответных вопросов, заглянула мне в глазки и больше не приставала. Малая тупо не вставала с заднего сиденья до самого «поехали».

Я, как и вчера, шел предпоследним. Проползая мимо, хорошо рассмотрел поле битвы…

Вокруг раскуроченного сто двадцать четвертого «мерса» втоптанным в пыль мусором раскиданы кучи шмотья. На краю, в центре этой свалки — у раскрытого багажника, навзничь лежит мужик с синюшно-серым, уткнутым в гравий лицом. Ноги, пятками врозь, поджаты к животу. Одна рука придавлена корпусом, вторая — вывернута вверх скрюченными, почерневшими от крови пальцами. Видно, что, получив в живот заряд картечи, мужчина, тяжело умирая, греб ими по асфальту. Когда-то белая рубашка и светлые летние брюки превратились в рванину. Перед тем, как пристрелить, — били…

На земле, поодаль, прислонившись к скосу обочины, застыла немая пара. Почерневшая, расхлыстанная женщина лет пятидесяти, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе лежащую на коленях девушку. На голове белыми пятнами зияют вырванные клоки. Заскорузлые волосы взбиты колтуном и закаменели от крови. Повернутая к дороге часть лица свезена и застыла коричнево-черной коркой. Дочь, судя по судорожной, мертвой хватке в обрывки материна платья, жива, но выглядит — трупом. На правой ноге, у самой ее щиколотки, повисло грязное матерчатое кольцо. Как-то неосознанно, по наитию, без осмысленного желания, я, содрогнувшись, вдруг понял, что — это… Трусики!

Тут, ознобом по телу и жаром в лицо, доходит: это — Зеленские… Я их знаю! Ну, конечно… Они! Оба — врачи. На земле наверняка Михаил Борисович. Прекрасный доктор, хирург-полостник, без блата — не попасть. Она — известный детский ЛОР. На моей памяти их еще «ухо-горло-нос» называли. Кажется, какую-то свою клинику или кабинет имела. Уж и не вспомню сейчас. О муже только слышал, а вот Ольга Романовна до войны депутатствовала в областном Совете.

Уехали, называется, от войны подальше… Все. Надо теперь говорить «были». Нет больше врачебной династии Зеленских.

Развернулся:

— Узнала? — Алена молчит… еще бы! — Еще раз спрашиваю, узнала? — иногда надо не орать, достаточно — понизить голос.

— Да…

Смысл — пытать?! Как она может ее и не знать?! Сотни раз по своим медицинским делам пересекались. Сколько всего таких врачей на тот город?! И вообще, Алена-то при чем? Ей, наверняка, не меньше моего в душу досталось…

Развернулся плечами — пожал холодную руку. Она ответила легким добрым движением. Держись, девочка, скоро уже… Мамсик отпустила меня и прижалась к Глашке. Обе переваривают пережитой кошмар. Как-то надо перешагнуть через этот кусок нашей жизни. Проглотить… Похоронить в себе.