Венгерская вода - Зацаринный Сергей

Зачем эта мазь понадобилась хитрому повелителю псов в здешней забытой богом глуши? Попы и бабы.

Вряд ли Злата интересовал сам рецепт. Судя по всему, он хотел узнать что-то о тех, кто им торгует. Ведь для того, чтобы продавать, не обязательно обладать товаром. А мошенники как раз по части нашего спутника. Вот только почему он так тщательно скрывает свой интерес к этому? Постарался напоить грека, чтобы выведать все незаметно? Подозревает в чем-то ромеев? Попы и бабы. Попы как раз и есть греки. А бабы? И каким боком сюда затесался Омар? Он ловкий торговец, хорошо чующий выгоду, но древние тайны и загадочные рецепты не по его части.

Мисаил вспоминал, как он сам в своей каирской келье занимался когда-то этой легендарной мазью. Изучал старинные рецепты из дедовского сундука, пытался что-то поменять в них, добавить. Даже испытывал результаты на стареющих купчихах, пытавшихся вернуть былую молодость. Мой дед несколько раз заказывал ему что-нибудь, что могло сойти за мазь императрицы Зои. Как все люди насмешливые, старик был откровенен среди своих и не делал секрета из того, что считает все это невинным надувательством. Однако строго соблюдал правила игры, неизменно заказывая баночки для чудодейственного снадобья у лучших каирских ювелиров. «Такую мазь когда-то просила у меня сама прекрасная Тогай, любимая жена великого султана Насира», – как-то обмолвился он. Веру в чудодейственные свойства мази Тогай привезла со своей родины, из кипчакской степи.

– Этот доезжачий все время вспоминал ромейских царевен, которых отправляли в прежние времена в Орду, – перебирал в уме Мисаил вчерашние разговоры. – Одна вроде стала женой отца хана Узбека, дедушки нынешнего правителя.

Снадобье императрицы, умершей три века назад, царевны, некогда променявшие константинопольские чертоги на золотые шатры скифских степей. Что эти истории, похожие больше на красивые сказки, значили теперь в нашем суровом мире?

Над степью вставало солнце, и в свои права вступал новый день. Ночные тени таяли в последних прибрежных кустах и овражках, уступая место свету. Никому не ведомо, куда они прячутся. Но они не исчезают. Наступит ночь, и они вернутся.

XXIV. Секрет вечной молодости

С тех самых пор, как я покинул Александрийскую гавань, меня не оставляло чувство, будто я погружаюсь все время в какой-то неведомый мир.

Сначала я обратился в того самого плывущего по морю, которого нельзя уже считать живым, но еще рано причислять к мертвым. Среди бескрайней водной пустыни между небом и пучиной, от которой отделяла лишь хлипкая деревянная доска, не ощущались расстояния. Даже само время стиралось, превращаясь в один бесконечный день, когда всегда одно и то же. Из-за горизонта поднимались далекие острова и чужие берега, выплывали горы, города и другие корабли. Реальный же мир был постоянно ограничен палубой под ногами. Все остальное казалось сказкой, некогда рассказанной мореходом Синдбадом, а теперь воплотившейся из давних снов.

Этот мир был един, и в нем было рукой подать до самых волшебных островов и до родного дома. Казалось, вот так же внезапно может выплыть из моря разрушенная башня древнего маяка, мутное устье ленивого Нила и пестрый шум александрийского базара.

Когда я покинул палубу корабля и ступил на твердую землю, море сразу показалось бескрайней преградой, отделившей меня от далекого Египта. Тяжелым грузом легла на душу мысль о многих днях плавания, опасностях и страхах пути, которые нужно было преодолеть, чтобы вернуться. Я почувствовал, что сошел с дороги, что ведет домой. Степь была новым чужим и незнакомым миром, в который углубляешься день за днем словно в бездну. Однако и здесь была своя маленькая крепость, отделявшая от окружающей неизвестности. Корабль. Уютный и надежный, как дом, ковчег, в котором ничего не менялось, кроме вида за бортом.

Теперь нам предстояло путешествовать верхом. Погрузиться в мир, который до сих пор мы только рассматривали с корабля или осторожно обживали во время ночных стоянок. Река снова показалась дорогой, связывающей меня с бесконечно далеким домом. И с этой дороги я опять сходил.

Когда мы уже выехали на высокий бугор, я оглянулся назад. Корабль, ставший теперь совсем маленьким, медленно взмахивая веслами, плыл по реке, которая отсюда уже совсем казалась просто дорогой, зажатой зелеными берегами.

– Не оглядывайся, а то пути не будет, – окликнул меня ханский доезжачий. Он придержал коня и поехал рядом со мной. – Нужно смотреть вперед, куда тебя ведет судьба. А прошлое нужно удерживать в памяти, – и, усмехнувшись, добавил: – Особенно когда оно еще может встретиться снова.

Путь наш все так же лежал через степь. Но это была уже другая степь. Прежний бескрайний простор закрывал лес, то тут, то там покрывавший пригорок или, наоборот, сбегавший в лощину. Дорога наша все время шла открытым полем, но оно теперь редко уходило за горизонт. Лесные островки обступали со всех сторон, словно закрытые от посторонних глаз загадочные крепости.

Привалы мы делали часто. Старый ханский слуга быстро уставал в седле и явно не спешил проявлять чрезмерное усердие к службе. Ехали больше шагом. После полудня непременно разводили костер, варили в котле похлебку из проса, куда добавляли вяленого мяса.

В первый же день Злат, размяв ноги после долгого сидения в седле и усевшись на толстый войлочный коврик, поманил к себе Мисаила:

– Покажешь мне свой перстень? – И засмеялся, увидев настороженность в его глазах: – Вы что же, думаете, наиб Хаджи-Черкеса не описал в мельчайших подробностях всю эту историю, когда докладывал самому хану? Да и приятель мой Касриэль поведал обо всех новостях. Только перстень твой теперь все запутал. Ясно же было, что если кто причастен к исчезновению купца, то он непременно обеспокоится вашим приездом. Теперь непонятно, вы Алибека привлекли или перстень. Пока что вами заинтересовался только Джанибек.

Злат долго любовался перстнем, поднимая его вверх и глядя, как сквозь камень проходят солнечные лучи.

– Дорогая вещь, – сказал он задумчиво, – царская. Простому человеку она скорее принесет несчастье. Узнал что вчера, пока подслушивал? – неожиданно спросил он без всякого перехода. – Смотрю, ночь теплая, а наш франк ближе к костру улегся. Да и вино пить перестал.

– Увидел, как в вино что-то добавляют, вот и перестал, – не стал увиливать Мисаил. – Я в стороне сидел, в темноте. Мне было видно то, чего не видели те, кто положился возле костра.

– Молодец, – не моргнул глазом доезжачий, – только в зелье том, что вчера добавляли, ничего плохого нет. Просто оно пьянит сильнее. Так и называется «дух вина». Язык я хотел развязать этому ромею.

– Чтобы выведать, что он знает про мазь императрицы Зои?

– А что? Вещь хорошая, – ухмыльнулся Злат. В глазах его заиграл хитрый огонек. – Какая-нибудь стареющая карга душу отдаст за снадобье, которое может сохранить былую красоту. Как думаешь, а если мне самому омолодиться, тоже буду парень хоть куда? Побегаю на старости лет за красными девками?

Просмеявшись, он заговорил совсем другим голосом:

– Про эту мазь этот самый купец Омар выспрашивал, перед тем как пропа́сть. В Мохши. Я ведь там со многими переговорил, с кем он дело имел. Да и не я один. В Тане купец таких разговоров не вел. Собирался ехать в Мохши за бобровой струей и мускусом.

– У его деда в Каире целый сундук рецептов этой мази! – не выдержал я. – Он еще один хотел прикупить?

– Омар рецептами никогда не интересовался, – добавил Мисаил, – уж я-то знаю.

– Мохши не всегда был захолустьем. – У Злата вообще, видимо, имелась привычка неожиданно перескакивать в разговоре с одного на другое. – Было время, когда именно там обретался хан Узбек со своим двором. Давно уже. Лет сорок тому. Он после того, как к власти пришел, заговоров боялся. Вот и забился в северные леса, как медведь в берлогу. Так и просидел там десять лет. Мохши тогда расстроился. Мечети, дворец, богатых дворов знать понастроила. Опять же купцы, ремесленные люди. Послы чужеземные. Одного из них я как-то сопровождал по крымской дороге. Как раз вот этими местами и ехали. Так он все спрашивал: «А чего это хан в такую глушь забрался?» Тоже, как ты, на чащу все озирался. Видно, леса никогда не видел.