Мертвый язык - Павел Крусанов

От берега в воду вели дощатые мостки, к которым, окруженные широкими листьями кувшинок, обсыпанных бронзовыми радужницами, были привязаны две по прадедовским правилам смастаченные лодки-долбленки. Лодки были вполне пригодны к делу — должно быть, кто-то по обычаю все еще ходил сюда на годами прикормленные клевые места.

На обратном пути Тарарам остановил машину на холме, под которым удил с берега одинокий рыбак.

— Расспрошу, что было, — сказал он, отворяя дверцу. — Пойдешь?

Егор остался — пока ходил по пепелищу, разболелась отдавленная жерновом нога, а спуск к озеру здесь был довольно крут. Смутный образ сцены с хрупкими, сметаемыми чьей-то рукой декорациями возник в голове Егора. И декорации летели прямо на них, не пожелавших более играть этот спектакль актеров. Он припомнил вчерашний день, весь испятнанный неприятностями, точно зеркало в ванной — крапом зубной пасты. Как вышло, что они стали мишенью для, казалось бы, самозарождающихся скверных случайностей? Неужто виноват вброшенный ими в вены информационных токов, как болезненный вирус в чудовищный организм, новый закон? Неужто Рома прав, и бублимир устроен так, что, распознав их как инородные тела, включает пригодную на этот случай железу, которая впрыскивает в сторону раздражителя убийственные обстоятельства? Убийственные — при точном попадании, но инородные тела такие мелкие, что сразу их доской могильной не прибить. Покуда тем только и живы… «Но если декорации посыплются нам сплошь на голову, если нещадные обстоятельства обложат и задавят нас со всех сторон? — Егор закрыл глаза, бросив затылок на подголовник сиденья. — Что дальше? Что? А дальше будут вилы. Нещадные вилы Иова Многострадального. Но без награды и без милости в конце. Боже, кто же мы на самом деле?!»

И тут ясное небо снова содрогнулось от оглушительного, резкого, как бич, удара грома. Похоже, неподалеку располагался военный аэродром, куда завезли керосин для учебных полетов.

— Точно, спалили, — сообщил вернувшийся Тарарам.

По словам рыбака, некая нефтяная компания уже скупила поблизости живописную землю с двумя загибающимися деревеньками, дав хорошую по понятиям крестьянской бедноты цену за отеческие дома. Деревеньки снесли, на их месте отстроили базу отдыха с охотхозяйством, рыбалкой на садковую форель, горнолыжной трассой с подъемником, вертолетной площадкой, баней с развратом и гонками на снегоходах. Дело показалось стоящим — вот кто-то и местную земельку с озером и деревней Борисово решил откупить. А деревня почти вся уже дачная, народ живет городской, питерский да московский. Хозяева разные, но по большей части не бедствуют, из города сюда за счастьем приезжают и счастьем этим торговать не хотят. Словом, не идет земля в руки насосанной конторе. Тогда нашли конторские в волостном селе Локотско одну бой-бабу. Она, свой соблюдая интерес, взялась за дело — кого-то уболтала продать участок, пока добром деньги дают, но таких всего пара-тройка хозяев нашлась, а остальные — ни в какую. Ну в марте деревня и сгорела. Теперь конторские, пожалуй, землю получат дешевле, чем взять хотели прошлым летом, вот только бой-баба из Локотско доли своей уже не увидит. Ее месяц назад при странных обстоятельствах на шесть частей разрезала сенокосилка. То ли месть погорельцев, то ли кто-то следы заметает. Дело тут по всем статьям не чисто, но у конторских управа и менты местные прикормлены. Поэтому — тишь.

— Бунт — дело Божье, — сказал Тарарам. — Вот только благородного разбойника Владимира Дубровского, который гол да сокол, здесь, кажется, не уродилось. Однако, — помолчав, добавил он, — новых людей, здесь, думаю, не любят. Сор берегут в избе. Нет тут ни общего долга, ни закона — только общий грех и мамона. Хотя, согласен, рифма никакая…

И снова грянул гром, как пушка у виска, как палкой в лоб, как точка.

К лагерю ехали невесело — что-то давило грудь, несносно отравляло ясный день. Чувство было такое, будто на их глазах осквернили храм, испоганили могилу, унизили старика, надругались над ребенком, а они оба ничего не сделали, чтобы этого не допустить. Хотя, казалось бы, какой с них спрос? При чем тут Тарарам с Егором? Но переживание отвлеченного позора и метафизического стыда гнало их прочь, словно удар хлыста собаку.

Стойбище имело жалкий вид: палатки перекошены, стол и складные стульчики разбросаны, тренога повалена, котелок перевернут, девицы злы и напуганы. Катенька рассказала: все поначалу было безмятежно — они загорали и купались, Настя выловила в озере огромную — сантиметров двадцать — ракушку-беззубку и решила сохранить ее для музея в Герцовнике. Потом стали стряпать — задумали изготовить на обед гречневую кашу с тушенкой. Потом приехала «Нива» и, наблюдая за стряпухами тонированными гляделками, простояла в пятидесяти метрах от них примерно полчаса. Потом машина, из которой так никто и не вышел, уехала, а еще через полчаса начался форменный ужас. Откуда ни возьмись явилось стадо молодых бычков, наведших на лугу шорох. Кричащим и размахивающим руками девицам они не повиновались, напротив — норовили озорно поддеть рогом, так что те со страху забрались в «мазду» и попробовали распугать громил клаксоном, но быки лишь удивленно оборачивались на гудок, после чего продолжали дебоширить дальше. Запинаясь о веревки, сорвали растяжки палаток, истоптали пляжные полотенца, сбили котелок, а рассыпавшуюся кашу слопали, чуть из-за нее не передравшись. Погром продолжался до тех пор, пока не явилась деревенская пастушка с шустрой собачкой Мотей и враз заробевших бычков не увела. Тут же снова приехала «Нива», но вскоре, увидев, видимо, на дороге пылящую «самурайку», быстренько убралась.

— А тут и вы приехали, — закончила историю Катенька. — Настя и номер этой «Нивы» записала — уж больно подозрительная. Только посмотри: шестьсот шестьдесят пять — сосед зверя.

— Все, — сказал Тарарам. — Сюда забрались, чтобы припасть к истокам, зарыться и пощупать корни — пощупали, а корней и нет. Гниль только. Труха и тлен. Все, — повторил он. — Теперь здесь место пристрелянное, так что в любой момент нам может случай жилку жизненную оборвать.

— Как это? — не поняла Настя.

— Не знаю, как, — сознался Тарарам. — Может, рыбьей костью подавимся, которую нерадивый поваренок в пакет китайской лапши запаял. Может, подроет корни дерева барсук, и рухнет елка нам на темя. Может, глаз выбьем здешнему баклану, который наедет — типа, дайте сигарету, выпить, а теперь станцуйте, — после чего нас местный Анискин из табельной базуки порешит. Может, энцефалитного клеща нам черт за шиворот пошлет. А может — прямое попадание перуна в бензобак. Да мало ли…

Нежданно из-за поворота береговой излучины появился неказистый мужичок с удочкой в одной руке и полиэтиленовым пакетом в другой. В пакете трепыхалась какая-то мелочь. На мужичке была выгоревшая кепка, разгрузочный жилет поверх клетчатой рубашки, заляпанные рыбьей чешуей штаны, заправленные в резиновые сапоги, и смазанное, плохо нарисованное лицо. Наверное, он стоял в воде и зачерпнул голенищем — при каждом шаге сапоги его чавкали и издавали громкое хлюп-хлюп, хрю-хрю… Молча мужичок прошел по берегу мимо лагеря и удалился прочь, в сторону деревни.

Вмиг побелевшая Настя заткнула ладонями уши и присела на корточки, будто хотела спрятаться от уходящего за бугор рыбаря. Глаза ее были круглы и безумны.

— Надо сниматься и уходить, — сказал Тарарам. — Совсем уходить. — Он со значением посмотрел на Егора. — Иначе жернова нас смелют на крупу. И ни служения, ни послания, ни жертвы — ни черта не будет.

— А как же преображение? Восстание из пепла? — нахмурился Егор. — Ведь ты же получил свой дар — свой язык. Что — даже противиться не станем?

— Чему? — развел руками Рома. — Ты видишь излучатель враждебной воли? Гибельную дробилку, распыляющую твой смысл? Смертельный кратер, изрыгающий напасти? Враждебно стало все вокруг. Все разом. Пепел остыл, и любой язык здесь умирает с первым звуком. А стереть мир, как он стирает нас, и переписать его на этой же странице мы не в силах. Порча необратима — траченная молью шкура уже не станет резвой рысью, вздувшаяся банка тушенки не завизжит вновь розовой свиньей. Я говорил уже, а тут воочию увидел — срок годности нашего вместилища истек. Надо перелистнуть страницу. Пойдете ли со мной на новую делянку? В молодой, еще не выбравший участи мир?

— Я с тобой, — заявила, скорее не поняв, но почувствовав значение сказанных слов, Катенька. — Ты — мой мужчина, я одного тебя так далеко не отпущу.

— Поехали, — махнул рукой Егор. — Чего-то похожего мне издавна хотелось. Путешествия туда, где не ступал еще ничей сапог. В конце концов ты дал закон, мы приняли его и теперь иного не приемлем.

Настя была готова бежать отсюда куда угодно сломя голову. А тут как раз в озеро, в паре метров от берега, с грохотом, шипением и воем, наполнив воздух запахом каленого металла, рухнул не догоревший отчего-то в плотных слоях воздухóв сорвавшийся с орбиты спутник. Или это отвалилась турбина от грохочущей в небе военно-воздушной машины? Или не вышла из штопора сатурнианская шайтан-арба? Словом, декорации сыпались с самых верхних колосников.