Генерал Снесарев на полях войны и мира - Виктор Будаков

…В январе 1912 года Снесарев выступает в Пушкинском народном доме с лекцией «Пробуждение национализма в Азии». В Пушкинском доме отмечался в январе и день памяти великого поэта, и на вечере Андрей Евгеньевич не без вдохновения прочитал «Песнь о вещем Олеге», «Бородинскую годовщину» и отрывок из «Полтавы», а также исполнил романс на пушкинские слова «Я вас любил…», после чего в губернском городке его узнают и как замечательного певца.

Каменец-Подольск входил в Киевский военный округ, и Снесареву тем же месяцем приходится ехать в Киев на годовой доклад-отчёт.

В февральские дни в дивизии, как и во всей русской армии, был трёхдневный траур по Милютину, четыре года не дожившему до ста лет. Военный министр в продолжение двадцати лет (1861–1881) — его реформы: созданы военные округа, введена всеобщая воинская повинность, вместо двадцати пяти лет солдатской службы — шесть, отменены телесные наказания, стали обучать солдат грамоте. Осада Плевны — его успех. За свой труд «История войны России с Францией в царствование Императора Павла I» был избран членом-корреспондентом Российской академии наук.

В апреле 1912 года — Международный конгресс ориенталистов в Афинах. Во втором номере журнала «Мир Ислама» за 1912 год, в отделе хроники сообщается, что «Общество востоковедения принимало участие в XVI Международном конгрессе ориенталистов в лице почетной председательницы О.С. Лебедевой, проф. Ф.И. Кнауэра и действительного члена полк. А.Е. Снесарева». Конгресс проходил весной 1912 года, Снесареву предстояло выступить с докладами «Die Wiege der Geografie» — «Пути географии» и «Das heilige Buch des Bergfolkes» — «Современная книга горцев». Евгения Васильевна в своём дневнике от 14 марта 1912 года записывает: «Везде что-то неспокойно… Дарданеллы минированы. Боюсь за Андрюшину поездку в Афины, как бы не налетели на мину».

(Допуск: военный учёный осматривал Парфенон, готов был поговорить с античными историками, поэтами, героями, с Александром Македонском на древнегреческом языке, который хорошо изучил уже в гимназические годы и часто к нему возвращался. Думал о так ослабившем христианский мир разделении Церкви на восточную и западную, православную и католическую. Ещё думал о трагическом конце Византии, об исходе греческих учёных в города Западной Европы после падения под напором турок Константинополя, и более раннего исхода учёных, после штурма и разграбления ромейской столицы крестоносцами, так что вольно или невольно Византия — источник западноевропейского Возрождения. А папы и либералы выставили её как запредельный жупел. Разумеется, было немало ромейских лукавства и жестокости, но разве остальной европейский мир не знал ни кинжала, ни яда?)

В архиве дочери никаких сведений о конгрессе ориенталистов в Греции — ни проспектов, ни тезисов, ни иных свидетельств в виде, скажем, пригласительного билета — не сохранилось. Знавшая едва не каждый шаг отца, дочь о конгрессе в столице античного мира и об участии в нём отца ничего определённого сказать не могла. Скорее всего, дело обстояло так. Когда разразилась Первая мировая война и стали слышны неотдалённые звуки австрийских пушек, семья вынуждена была срочно оставить приграничный Каменец-Подольск и с великими хлопотами перебраться в Петербург. При спешных сборах старались взять самое необходимое. Тут было не до пригласительных билетов на миновавший и такой далёкий от нагрянувших грозных событий конгресс…

…О нём ещё в гимназические и университетские годы шла молва как о счастливце-языкознавце: дескать, постижение любого языка давалось ему за считаные недели. Снесарев знал древнегреческий и латынь, многие славянские языки (даже любил петь на украинском, белорусском, сербском), знал главные европейские языки, главные азиатские, так что часто употребляемая цифра 14 не является точной. Да и не в том суть, знал ли он на два-три языка больше или меньше, чем обычно указывается. За верное сказать, что Снесарев — полиглот, соединивший в своём языковом мире древность и современность, Европу и Азию. И где бы он ни был, на годы или на месяцы, он старался изучать местные языки, и без труда они ему давались, как было и с киргизским, и с русинским. Он и в языке, как и в политике, евразиец.

В апреле 1912 года потерпел крушение «Титаник», роскошный океанский лайнер, таких размеров, что в его чреве, верно, разместилась бы вся некогда грозная испанская Великая армада. К услугам богатейших пассажиров были веранды с пальмами, отменно подобранный оркестр, турецкие бани, изысканные вина и яства… Через три дня после отплытия от английского берега огромный корабль, ударясь об огромный айсберг, стал погружаться в океанские пучины и неотвратимо пошёл ко дну.

…И так же, как «Титаник», Европа погружалась в пучины, правда, ещё не всем видимые.

В августе 1912 года скончался Суворин, появилась ленинская статья о нём. Но до Суворина ли, тем более до Ленина, тогда ещё известного лишь в радикальном политическом круге.

В октябре 1912 года в воскресенье в Пушкинском доме Снесарев прочёл лекцию, пафос которой — «Отечественная война как величайший подвиг народа…». Лекция сопровождалась «туманными картинами» — диапозитивами — из серии картин Верещагина «Отечественная война 1812 года».

Евгения Васильевна вела подробные записи о детях. Дочь Женечка родилась в декабре 1912 года. Её братья подрастали и во всём отличались друг от друга. Евгений (в семье — Геня) смуглый, темноволосый, не умел себя занимать, ему всегда хотелось быть с кем-нибудь; ходил на гимнастику в группу «соколят». Кирилл (в семье — Кира) ковыльно-белый, любил игрушечных лошадок из дерева, из глины, из папье-маше. Счастлив был от одного вида живой лошади. Умел и любил играть в одиночку, и главными героями его игр, как когда-то и в детстве его отца, выступали кони, которым он придавал диковинные окрасы.

Позднее у детей появилась страсть к оловянным солдатикам (отец наблюдал, как они играют в солдатики, думал о великих битвах и великих полководцах, думал, как и в детстве своём, о том, что если бы заменить погибающих живых солдат на оловянных: погибает живой, но его заменяет оловянный, а погибший оживает).

В 1913 году летом детишек повезли в Анапу — на детский курорт. Няня трудно переносила качку, море ей было в страдание, она не чаяла дождаться, когда закончится путешествие из Одессы на кавказское побережье, из-за морской болезни её всю ломало-изламывало, а детишки расползались по пароходу — кто к матросам, кто на мостик к капитану, их-то морская болезнь не брала. Когда после приезда няня рассказала об этом, Андрей Евгеньевич от души посмеялся: мол, «снесарята» вообразили корабль островком родины средь враждебных волн и поспешили искать границы с четырёх сторон, чтобы в случае чего оборонять родные пределы и, разумеется, няню от враждебных нашествий.