Абсолютная альтернатива - Илья Те

Я вздрогнул. Видение прошлого рассыпалось как стекло под ударом. Чуть шире откинув брезент, я присмотрелся к чертам. Холодной рукой потеребил простой серебряный медальон на груди. Царь Николай — повелитель гигантской Империи, не расставался с детским медальоном на протяжении пятнадцати лет. Что скрывалось в нехитрой вещице, что смогла стать настолько дорогой для полновластного господина одной шестой части суши? Взгляд опустился на грудь, ноготь тронул защелку и серебряная крышка раскрылась. Так и есть! Внутри было лицо Аликс Гессенской — почти такое, как в минувшем видении, почти такое же, как сейчас, в «мертвом» грузовике под брезентом, смотрело на меня из медальона большими, внимательными глазами.

Согласно воспоминаниям придворных, найденных мной в виртуальных файлах энциклопедии, эта женщина, немка — не слишком красивая по моим понятиям, тощая немка, являлась для последнего русского Императора важнейшей частью существования, некой опорой, на которой покоился фундамент его благополучия и судьбы.

Не знаю, что влекло царя к ней. Любовь вроде бы не могла, ведь они прожили в браке свыше пятнадцати лет, — ровно столько, сколько стукнуло медальону, и жгучая юношеская страсть, которая некогда, — без сомнения, — питала их чувства друг к другу, за это время основательно истаскалась. И все же эмоции, захватившие царя Николая в присутствии венценосной супруги, оставались вполне очевидны, — он воспринимал эту вполне обычную женщину невероятно страстно и горячо. Возможно, то действительно была любовь, возможно привязанность или долг, дань традициям и морали, — я не вполне разбирался в подобных сильных переживаниях, — но сила чувств, бурлящих в царе, оценивалась моим неопытным разумом без колебаний. При виде холодного тела, лежащего неподвижно передо мной и моими спутниками, сердце русского государя вдруг яростно затрепетало!

Я с удивлением вспомнил мысли, что будоражили мою голову в первый день после знакомства с Семьей. «До чего же царица вызывающе холодна» — эта фраза казалась единственным описанием тех эмоций, что она вызывала во мне в тот памятный день. Однако сейчас все выглядело по-другому.

Аликс Гессенская, она же русская государыня Александра Федоровна, как прежде казалась мне категорически не мила. Мертвая, с бледной кожей, уже отливающей на руках и лице отвратительной голубизной, Аликс в своем посмертии казалась полным олицетворением самой себя, сухой, холодной, высокомерной. Как и при жизни в общении с Двором и сановниками — с суровым выражением на лице, она не могла вызывать во мне тёплых чувствбыла просто отталкивающе некрасивой. Но Николай, знавший Алису лучше и ближе любых царедворцев свиты, и, пожалуй, вообще единственный из окружающих царицу людей, действительно знавший ее, осознавал, что это лишь внешняя холодность. Страстная женщина, безрассудно бросившая родину ради любимого человека, чуткая жена и самоотверженная мать, Алиса Гессенская оставалась преданной а своему мужу и государю до последнего вздоха — там, в реальной истории.

С усилием подавив эмоции носителя, я проглотил застрявший в горле комок, и еще раз обежал Аликс взглядом. Пугающая смертельно спокойная женщина, лежащие рядом с ней четыре юных мертвых девицы с маленьким бездыханным мальчиком, в такой же, как у царя атаманской черкеске, не являлись моей настоящей семьей. Мне удалось пообщаться с ними лишь раз — на первом и единственном царском обеде в Зимнем дворце. С Алисой мы обменялись тогда парой слов, а с цесаревнами и того меньше. И все же, вид изуродованных трупов этих людей задевал во мне странные струны, вибрация которых отдавала глухими басами в самых темных глубинах души.

Их убивали страшно. В начале двадцатого века еще не было пленки и видеокамер, чтобы запечатлеть процедуру безумной казни, но общий вид комнаты, положение трупов, вмятины от пуль на стене, брызги и лужи крови, разломанная мебель, одежда, отпечатки, следы от сапог, давали огромный простор для анализа и фантазий.

То, что я видел перед собой, Каин назвал жертвоприношением. «Небольшое кровавое воздаяние окажется вам вполне кстати», так говорил он мне, перед отбытием в Могилев. Не знаю, чего именно хотел добиться убийством Семьи проклятый хронокорректор, но сам факт сакрального действа я только что осознал — во всем его страшном облике, с зубастым, звериным оскалом.

Ужасным было другое — эту истину я осознал не один.

В тот же миг я почувствовал, будто кто-то взглянул мне через плечо. Присутствие двух человек в одной голове описать невозможно, некая сила возникла из ниоткуда и вдруг ударила меня — изнутри!

При виде Глядя на лица самых дорогих во всем мире существ, бешенныебешеные эмоции захватили не только меня, — но и носителя моей матрицы. Тело царя Николая вдруг удивительно напряглось, будто бы в страшной судороге, и внезапно, меня словно смяло стальным катком, сдавило со всех сторон. Открытый мне вид оставался прежним — я. Я смотрел сквозь глаза Николая, дышал его легкими, слышал его ушами, н. Но многоекое-что изменилось!

Перепрыгнув через борт, не сознавая себя, не помня, не понимая, тело мое рухнуло к мертвецам. Ноги шагнули сами, и руки, словно живые, коснулись изуродованных смертью лиц. Впав в ступор от удивления, я некоторое время пассивно наблюдал за происходящим. Николай целовал жену и детей, совершая все это независимо от меня. Сраженный ужасным горем, царь просто вытолкнул меня из своего мозга, загнал в самый угол сознания, отбросив как назойливого щенка.

От страха, мой разум вскипел. Решив вернуть захваченные пространства, я попытался расшириться, вырасти, заставляя руки и ноги реципиента подчиниться моему настойчивому контролю.

Не получилось!

Николай даже не сопротивлялся, он просто не обращал на меня внимания, настолько несоразмерны в этот момент были наши возможности.

Обняв цесаревича, муж и отец склонился над трупами, прижимая к груди вихрастую отроческую головку мертвого сына. Слезы брызнули из царских глаз и рычание — дикое и первобытно-утробное вырвалось из уст Государя. От этого невероятного напряжения, меня снова словно бы отключило. Несколько долгих мгновений, я не мог понять, что именно происходит. Разум оставался спокоен и чист, но тело сотрясали конвульсии, сердце стучало, долбило, едва не ломая грудь. Я попытался выпрямить спину, подняться, но ничего не смог сделать. И вдруг — все исчезло. Мягким, но могучим потоком сознание мое рухнуло вниз, словно вымываемое водою. Я перестал ощущать свое тело, вид заслонила тьма…

Более страшных чувств, ей богу, я не испытывал никогда. Энциклопедию я помнил едва ли не наизусть и знал отлично, что Николай всегда являлся примером категорически негневливого человека. Царь спокойно выслушивал сообщения об изменах и бунтах, терпел унижения от собственных сановников, сносил выпады поливающей его грязью прессы, слушал доклады о предательских действиях социалистов и демократов, не обращал внимания на лицемерие родственников и близких. За почти четверть века его Тридцатилетней истории его правления стали известны только два случая проявления высочайшей особой русского Императора ярости или гнева.

Когда германский шпион, уже после ареста царя Николая в реальной истории, пробравшись в Тобольск, предложил помощь в освобождении в обмен на сепаратный мир с Германией. И второй — когда царю доложили о Брестском пакте, подписанным большевистским правительством.

В первом случае, по словам очевидцев, еле сдерживая себя, Государь отказался, ледяным тоном, заявив, что скорее «отрежет себе руку, чем отдаст пядь русской земли». Во втором — впал в отчаяние и бешенство. Он просто не находил в себе слов.

Сейчас передо мной разворачивалось нечто подобное. Тишайший монарх впал в безумие — его крутило от истинно царского гнева и истинно царской ненависти, — ко мне. К существу, которое он не видел, но присутствие которого подсознательно ощущал. Царь Николай никогда не испытывал ко мне злобы или вражды, однако чувство отчаяния при виде мертвой Семьи, заставило обрушиться на препятствие, мешавшее стать самим собой в этот ужасный для него миг. То есть, нНа меня!

Вероятно, в первый раз в жизни, Николай рвался к цели с такой фантастической мощью. Происходящее почти нельзяневозможно было описать. Меня буквально вытолкнуло из тела-носителя. Как только это случилось, добившийся своей цели и словно освобожденный от тяжких оков, Николай почти мгновенно вдруг стих и опал. Порыв ярости, освободивший мое сознание, ушел в никуда, оставив внутри лишь его самого. Бледными, ледяными руками, царь обнял мертвую жену и зарыдал. Бешенства не было больше в этом маленьком, только что сломанном судьбой человеке. Осталось чувство ужасной потери и адской, невосполнимой ничем вины…

Но чудовищное могущество, освобожденное этим тщедушным, презираемым современниками существом, — презираемом, как ни смешно, как раз за слабость, — виталоа вокруг меня, махая черными крыльями. Говорят, в минуты ярости или смертельной угрозы близким, человек способен выломать люк горящего танка или поднять рухнувшую бетонную плиту, весом в десятки тонн. Нечто подобное Именно это только что и произошло.