Исполнитель - Павел Комарницкий

В этот момент в проулок влетели сани, запряжённые тройкой великолепных белых, белогривых коней. Мелькнуло женское лицо с широко распахнутыми глазами, чернобородый осанистый кучер правил стоя, занеся кнут над головой — и тут в спину тяжело ударило, и во рту стало горячо и солоно. Уже ничего не видя, каким-то наитием Первей ввалился в пролетавшие мимо сани, мир завертелся колесом и погас…

Сознание возвращалось медленно, словно он всплывал неспешно, как утопленник, со дна глубокого омута.

— Живой… Глаза открыл, гляди-ка…

Сквозь тьму и зелень проступил женский лик. Именно лик — просто лицом увиденное назвать не поворачивался язык. Тонкие, иконописные черты, маленькие розовые губы, нежная, бледная кожа с едва заметным тонким румянцем. И огромные, густо-синие глаза, распахнутые во всю ширь, в обрамлении длинных густых ресниц. Вокруг головы ореолом пушились густые пшеничного цвета волосы, в крупных кольцах. Простоволосая женщина в Московии — чудо…

Первей тупо рассматривал чудесное видение, пытаясь сообразить, не является ли открывшееся ему свидетельством окончания им очередного круга и перехода в мир иной. Однако ноющая боль в спине навела на мысль, что его жизнь и приключения покуда продолжаются.

— Как ты себя чувствуешь? — произнесло видение.

Рыцарь поворочал во рту языком, толстым и непослушным.

— Где я? — сипло произнёс Первей первую осмысленную фразу, пришедшую на ум. В груди хрипнуло, булькнуло.

Лик чуть улыбнулся.

— Ты в доме боярыни Морозовой. Слыхал о такой?

Первей честно попытался припомнить.

— Не обессудь, госпожа. Издалека я.

— Ты чуть не погиб, витязь. Вот — она показала метательный нож, лежавший на столике — Это тебе влепили в спину те тати, с которыми ты бился. Ты их знаешь?

— Откуда, госпожа? Я и в Москве-то первый день.

— Кто ты?

Вопрос в лоб. Исполнитель он, ясно? Нет, госпожа боярыня, неясно тебе будет… Во всяком случае, не сейчас.

— Я странствующий рыцарь, госпожа. Судьба занесла меня в вашу Московию, можно сказать, случайно.

Густо-синие глаза пригасили своё сияние, прикрылись ресницами.

— Отдыхай, рыцарь. Всё будет хорошо.

Женщина встала, шурша шелками, вышла лёгкой, неслышной походкой. Вот интересно, зачем такие дурацкие у московских красавиц одеяния — шёлку да парчи полсотни аршин, денег потрачена уйма — а мешок мешком… И голову обнажать здешние женщины при посторонних полагают неприличным…

«Родная, отзовись»

Молчание.

«Родная, отзовись!»

Нет ответа. Почему?

«Родная, ты слышишь меня?!»

Ответа нет. Первей вдруг почувствовал дикий страх — и не будет?! Никогда?!!

«Родная, не бросай меня, слышишь?!!»

Нет ответа. И не будет. И никогда больше он не услышит…

И тогда Первей впервые за много, много лет заплакал — навзрыд, не стесняясь, что его могут увидеть, и жгучие, как щёлочь, слёзы катились по его щекам. Мир рухнул.

Тоска и боль были так велики, что неокрепший организм не выдержал, и на рыцаря вновь опустилась спасительная тьма. Значит, хоть какая-то справедливость в этом ненужном более мире сохранилась…

Он выздоравливал трудно, очень трудно и медленно. Нет, физическая рана была не так уж опасна для здорового, ещё далеко не пожилого мужчины. Да, рана от ножа затянулась, но Первей чах и худел на глазах, потому что подсознательно понимал — ему более незачем задерживаться в этом мире, и организм воспринимал его состояние, как хороший конь команду наездника «Стой!». Но вот умирать его ещё молодое, крепкое тело не желало, и упрямо цеплялось за эту ничтожную юдоль, совершенно уже ненужную его хозяину. И всякий раз, как Первей выплывал из омута беспамятства, он видел одно и то же — прекрасный иконописный лик с широко распахнутыми густо-синими глазами. И руки, то поправляющие подушку, мокрую и горячую от его пота, то обтирающие его исхудавшее тело уксусом, то подносящие к губам чашку с бульоном…

Тело победило. Тело вытащило его, как добрый конь выносит на себе бесчувственного хозяина с поля боя. Настал день, когда Первей смог сесть на постели, с изумлением разглядывая свои тощие волосатые ноги. В окошко светёлки пробивался солнечный свет, расцвеченный цветными стёклами. Рыцарь нащупал халат, лежавший свёрнутым у изголовья, неловко натянул его. Встал, шатнувшись так, что едва не упал, но устоял на ногах и даже смог подойти к окошку. Нашарив защёлку, поднял раму. В лицо ему дохнуло крепким морозом. Зима. Уже давно глубокая зима.

Первей заметил на стене зеркало — роскошная для Московии вещь. Подошёл, вгляделся в собственное изображение. Из зеркала на него глядело обросшее бородой лицо отшельника-аскета, осунувшееся, бледное. Пронзительные глаза, ввалившиеся и покрасневшие, под глазами тёмные круги. Красавец…

Сзади послышался скрип, Первей обернулся. Молодая женщина стояла, разглядывая его. Первей плотнее запахнул татарский халат, подбитый ватой.

— Я рада, рыцарь. Наконец-то ты встал. Я уже думала, что не справлюсь.

— … Так что нету у меня ни отца, ни матери, госпожа. И родных где искать, неизвестно. Словом, один, как перст.

— Как отчество твоё, рыцарь?

— Отца Северином крестили.

Они сидели возле печи, сплошь покрытой изразцами. От печи шёл жар, от лавок, обитых рытым бархатом и застеленных бобровыми шубами, казалось, тоже шёл жар, но особенный жар излучала боярыня. Сегодня на молодой женщине был надет летник — лёгкое платье, перетянутое в талии чеканным серебряным пояском, подчёркивающим стройную фигуру, высокие роскошные груди так и распирает молодая, невостребованная сила…

— Вдова я, — боярыня смотрела прямо, откровенно. — Как мужа не стало, третий год вдовой хожу. Охотников до моего добра немало, — она рассмеялась зло, — да только я тем женихам вроде придатка. Мой отец, князь Шуйский, как замуж меня отдавал, не подумал, что старый боярин так быстро отойдёт. Так что теперь я сама себе вольная хозяйка. Вот только надолго ли?

Она замолчала, сидя неподвижно, пламя свечей, вставленных в трёхрогие подсвечники, отражалось в её глазах.

— Тут тебе не Литва с Польшей, рыцарь, и даже не Новгородчина. Здесь баба без мужа…

Она подалась вперёд. Глаза распахнулись во всю ширь.

— Глянусь я тебе, Первей Северинович?

Первей помедлил.

— Не упомню я, чтобы такая краса, как твоя, госпожа, и неприбрана к рукам лежала.

— Ну так прибери.

Боярыня смотрела пронзительно.

— Я не пара тебе, госпожа. Я нищий, безродный да бездомный… Тебе боярина или князя надобно.