Испорченные дети - Филипп Эриа

- Обыкновенный аром.

Я улыбнулась, прося прощения за свое невежество. Подали завтрак.

- Все равно, - сказала я, - вот так вот одному все время...

Я положила в рот кусочек знаменитой кнели. И снова не без злости подумала о тете Эмме. Я спросила:

- Ксавье, значит, ты любишь жить в одиночестве?

Он просто ответил:

- Сам не знаю.

- Как так не знаешь?

- Вот так и не знаю, Агнесса: я слишком привык.

Завтрак подходил к концу. А я еще ничего не сказала. Ни на минуту я не забывала, ради какой исповеди потребовала безотлагательной встречи вытащила Ксавье с его острова.

И сама проделала немалый путь. Однако я с минуты на минуту откладывала свое признание и сейчас еще медлила.

Говоря откровенно, я почти совсем перестала волноваться. Я уже знала: все устроится. Каким образом? А вот это мне было неизвестно. Но в конце концов не это же самое главное.

Тем не менее, ощущение относительного спокойствия не переставало меня удивлять. Бывают дни, когда порой спрашиваешь себя: "Да что это со мной сегодня? Откуда эта смутная неотступная печаль, эта тревога?" Так вот и теперь я чувствовала, что здесь со мною рядом другая Агнесса, Агнесса, уверенная в себе, Агнесса-оптимистка, которая понимает что-то, чего не хочет мне поведать.

Однако пора было начинать разговор. Я почти жалела о том, что во время обеда не испытывала никаких неприятных ощущения, как накануне. Если бы я, скажем побледнела, мой спутник, возможно, догадался бы обо всем; во всяком случае, мне пришлось бы все ему объяснять.

Я отхлебнула кофе, он оказался превосходным, и я сказала об этом Ксавье. Потом попросила у него сигарету. Он протянул мне зажигалку; прикуривая, я нагнулась над столом. Я оперлась локтем о стол и осталась сидеть в этой позе; потом выпустила струйку дыме и произнесла:

- Ну вот...

- Да, - отозвался Ксавье внешне очень спокойно.

Но по тому, как вдруг изменилось выражение его глаз - затрудняюсь определить, что именно изменилось, то ли расширился зрачок, то ли потемнела радужка, - но именно эта перемена показала мне, что Ксавье готов выслушать меня с самым живым вниманием.

Я начала:

- Видишь ли, я пытаюсь не принимать случившееся с трагической стороны, но то, что со мной случилось, все-таки не может не волновать... Я заметила... Словом я ...

- О, - произнес он.

Он понял раньше, чем я произнесла решающее слово. Быстрым движением руки он не дал мне договорить, пощадил меня. Он размышлял. Мы оба молчали. Я еще не догадывалась, какова будет его окончательная реакция на наш разговор, но уже знала точно, какою она не будет. И со злобным удовольствием я старалась представить на его месте маму, тетю Эмму или даже Симона, слышала их неистовые крики, их гневные проклятия. Вероятно, Ксавье, устремивший взор куда-то вдаль, уже видел этого нового Буссарделя, не совсем законно входившего в нашу семью с черного хода, вероятно, он не усматривал в нем ни носителя будущего семейного позора, ни того, кто нанесет ущерб семейному благосостоянию.

Он не задал мне ни одного вопроса. Когда он наконец заговорил, мне показалось, что он просто продолжает развивать вслух свою мысль.

- И поскольку ты находишься в нерешительности, - пробормотал он, значит, вы не можете пожениться.

Я открыла было рот. Но он снова остановил меня движением руки.

- Не важно, по каким именно причинам. Это касается только вас и ничего, в сущности, не меняет.

Я не могла не восхищаться и в то же время удивлялась тому, как Ксавье сумел облегчить мою роль, сведя ее к двум-трем репликам, минуя ненужные звенья. Было ли это с его стороны просто маневром, доказательством его деликатности в отношении меня? Или просто такова была его обычная манера мыслить?

Устремив вдаль неподвижный взгляд, говоря с самим собой и с той, что сидела напротив него и могла теперь только слушать, он произнес:

- Чтобы выпутаться из этого положения, надо было бы... Он не докончил своей мысли, впрочем, я и так догадалась, что он имел в виду, и перешел к следующему вопросу:

- И, само собой разумеется, ты должна сказать правду.

Я выкрикнула одним духом:

- Только не нашим!

- Конечно, - подтвердил он.

Я еле удержала крик изумления: как! значит, и он тоже знает цену нашим родным?.. Значит, он как я?.. Я открывала в нем все новые признаки духовного сродства.

Но вдруг его лицо изменилось. Оно просветлело, взгляд вернулся из своих далей на землю, ко мне, он мне улыбнулся. Я поняла, что он нашел решение и что решение это ему приятно, пожалуй, даже привлекает его... Открыв объятия, он сказал с восхищенным видом:

- Выходи за меня.

К вечеру дождь перестал.

Мы сидели в тесном салоне тихой гостиницы, где я решила переночевать, а уж потом отправиться обратно в Париж. Укрывшись здесь, мы со всех точек рассмотрели задуманный нами план. Именно потому, что дело касалось не только одного Ксавье, находившегося в запале самоотречения, он выказал себя более решительным, чем я. Он взял в свои руки инициативу, проявив при этом такую властность и такое практическое чутье, что, хотя весь этот странный день преподносил мне сюрприз за сюрпризом, мне снова пришлось удивляться. Он торопил события, составил целый план для семьи, которой мы отправили телеграмму на авеню Ван-Дейка. И телеграмма извещала не только о нашем возвращении, но сообщила также о "важном решении, принятом нами обоими", которое, как мы надеемся, "будет одобрено нашими родными".

Таким образом, мы подготовили себе плацдарм: телеграмма еще до нашего приезда станет объектом самых различных толкований. "Слишком уж это было бы хорошо",- вздохнет тетя Эмма при мысли о браке между двумя самыми "неприкаянными" представителями нашего семейства.

Когда в окна нашего крошечного салона просочился бесцветный луч, возвестивший о том, что дождь перестал, я предложила пойти погулять. Сами не заметив как, мы добрели до реки, потом вышли на мост. Я остановилась, и Ксавье остановился тоже; я оперлась о парапет. Под нами Рона катила свои желтые обильные воды, оттуда дул яростный ветер, с силой ударявший мне в лицо и овевавший конец этого дня вольным речным воздухом.

Прямо внизу вдоль набережной тянулась утрамбованная площадка для игры в шары, но сейчас она пустовала; лишь кусочки голубого неба отражались в лужах. Но вокруг нас по мосту двигалась густая толпа и слышалось звяканье трамваев. Мы находились в Лионе, в этом могучем и загадочном городе, где жизнь тяжело оседает в четырех стенах особняков.

Его своеобразная атмосфера окутала меня сразу же, как я вышла из поезда, все вокруг было затянуто дымкой гризайли, которая счастливо смягчала романтический накал нашего приключения и убеждала меня, что я не грежу.

Ксавье облокотился о парапет рядом со мной. Только спустя минуту я заметила, что невольно склонилась влево и оперлась о плечо Ксавье. Впервые я физически ощутила близость своего кузена. Я отнюдь не пыталась вызвать в нем желание. Скорее уж я сама взволновалась чистым, но глубоким волнением, прикоснувшись к тому, кого мне суждено было назвать своим супругом.

Мне было приятно вновь и вновь испытывать, восхищение: в самый разгар наших объяснений он даже не попытался задать мне ни одного вопроса, хотя любой другой начал бы с этого.

"Ты непременно должна его поблагодарить за это", - приказала я сама себе. И, не отходя от нашего парапета, не подымая на Ксавье глаз, я сказала:

- А знаешь, Ксавье, ты просто удивительная личность. Ты меня даже не спросил, не придется да тебе краснеть за этого ребенка.

В ответ я услышала:

- Раз ты сама не будешь краснеть...

И я могла истолковать эти слова так, как мне было угодно.

Мы глядели вниз, в пустоту. Стоя плечо к плечу, как бы взвешенные между бурным голосом реки и бурным голосом города, мы говорили своими обычными голосами.

- Ксавье, ты меня не спросил и о том, достоин ли меня тот неизвестный юноша, даже имени которого ты не знаешь.

- Раз ты его избрала...

- Боюсь, что ты слишком высокого мнения о моей рассудительности и о моем характере! А ты уверен, Ксавье, что не переоцениваешь?

- Раз я на тебе женюсь...

4

Проект нашего брака заслужил всеобщее одобрение. Он устраивал всех. Авеню Ван-Дейка приняло праздничный вид. Никогда еще мне не адресовали столько улыбок. Тетя Эмма не отдала Ксавье двух миллионов, предназначавшихся ему в случае брака с дочкой Мортье; поскольку проект этого брака молниеносно рухнул, тетя Эмма рассудила, что мне ничего не известно о сверхщедром свадебном даре или, во всяком случае, не известна точная его цифра; но, увлеченная потоком общесемейных восторгов, она скрепя сердце довела сумму щедрого дара до полутора миллионов, помимо стоимости мыса Байю.

Но особенно радовались наши за меня. Именно от меня никак нельзя было ожидать, что я решусь на этот брак. Ведь я давала родным столько поводов для беспокойства! Уже много лет считалось, что я непременно выйду замуж на сторону. Девять шансов против одного, что эта сумасбродная Агнесса выскочит за какого-нибудь чудака, за какого-нибудь проходимца, бог знает за кого! Разве не трепетали они при мысли, что я вернусь с берегов Миссури под ручку в джазистом или гангстером! От нее всего можно ожидать.