Нарушители спокойствия (рассказы) - Харлан Эллисон

— Конечно!

В конце концов Генри решил, что это было своеобразное мышление странного инопланетного разума. Он не мог понять логического обоснования, но это определенно являлось выгодной сделкой для человечества.

— А что делают вон те машинки с пуговицами и гвоздями?

— Они их просто портят, — с плохо скрываемой гордостью заявило маленькое существо. — Ты когда-нибудь задумывался, почему до сих пор вы пользуетесь пуговицами, а не, например, застежками, зажимами, молниями, липучками, швами и другими гораздо более совершенными приспособлениями? Пуговицу легко потерять, она теряет свою форму при стирке, нитки рвутся, она не очень привлекательна, ее трудно расстегивать и застегивать. Так почему вы до сих пор ими пользуетесь? — Он не стал дожидаться ответа Генри. — Потому что я продолжаю распределять их по магазинам, и им приходится их продавать, а это создает еще больший спрос. Ну и, конечно, постоянное «промывание мозгов» моим принудительным мозговым лучом 24 часа в сутки. Это очень помогает.

Генри согласился:

— Пуговицы. Коварно, без сомнения. Это понятно. А вон та машина, что делает с гвоздями?

— Гвозди обрабатываются хитрым образом. Ты когда-нибудь видел человека, который мог бы забить десять гвоздей подряд прямо в кусок дерева? Нет, гвозди наклоняются, гнутся, ломаются! Вот что делает моя милая маленькая машинка! Разве это не здорово? Другая машина, вон та, трапециевидная, помогает поддерживать рождаемость на высоком уровне, чтобы компенсировать смертность в ваших войнах. — Он строго посмотрел на Генри. — Она проделывает микроскопические отверстия в…

Генри вдруг застеснялся и быстро оборвал его. — Э-э-э… все в порядке, я понимаю. Но как же те печенья с предсказаниями? Зачем эти странные послания?

— Деморализация. Видишь, как они тебя достали? Только представь, что миллионы людей открывают печенье с предсказаниями и находят внутри послание. Как ты думаешь, что происходит с их настроением, уверенностью в себе, жизнерадостностью? Их нервирует, выводит из равновесия желание найти печенье с предсказанием, а все, что там написано, загадочно и сводит с ума, ведь там всего одно слово: «Вторник»!

— Во всех «Вторник»?

— В тех что датированы, — да. Я уверен, что это единственный день, когда не было никаких зловещих предзнаменований о Флибе. — Он содрогнулся. Генри не знал, что такое Флиб, но Эггзаборг, похоже, очень за него пережимал и боялся. — О, я так рад, что они дают положительный результат! Думаю, стоит увеличить их производство.

Он проплыл по воздуху к плоскому механизму с несколькими рычагами-змеями и нажал на наконечник на одном конце. Машина начала вибрировать. Вонкл, вонкл, вонкл.

— Пламмис! —  выругался Эггзаборг, нанося машине сильный удар ногой. Машина еще раз дернулась в агонии, затем начала мигать. Мигить, мигать, мигать.

Эггзаборг вздохнул с облегчением:

— Вообще то, это модернизированное оборудование должно служить лучше. Ему всего около тысячи лет. Не ваших лет, — снова напомнил он Генри. — Мы не местные, помнишь?

— Почему вы все это мне рассказываете? Я думал, вы должны были держать все это в секрете… или отправить меня отсюда куда-нибудь подальше. — Внезапно Генри пришла в голову ужасная мысль. — Вы что, собираетесь убить меня… и… переработать мою бренную плоть?

Эггзаборг снова уселся в воздухе, скрестив ноги:

— Ты что, спятил? Убить тебя?!? Через десять минут меня здесь не будет, и ничего не будет здесь напоминать обо мне, и ты меня больше никогда не найдешь. Кроме того, кто тебе поверит, если ты расскажешь, что видел? Вы, люди, такие кроты. — Он начал смеяться высоким, тонким, писклявым голосом. Это действовало Генри на нервы. — Убью тебя. Отправлю на переработку. О, это круто! Какие же вы, люди, тупоголовые!

Генри вышел из себя, проявив непростительную недальновидность. — Вы, сэр, — начал он, всю жизнь практиковавший вежливость, — шарлатан и эгоистичный…

Он так и не закончил эпитет. Внезапно каждая монета в его карманах — каждая монета, оставшаяся от его предыдущей скачки, — стала обжигающе горячей, каждый его волосок зажил своей собственной жизнью, корчась и извиваясь, растягивая кожу на каждом дюйме его измученного тела; подошвы его ботинок превратились в арахисовое масло; его нос стремился убежать куда-то; его авторучка просочилась сквозь рубашку. Все это произошло одновременно.

Затем его снова перевернуло вверх тормашками в воздухе, и он начал испытывать чередующиеся горячие и холодные волны спазматической тошноты.

— Заруби у себя на носу — Эггзаборг говорил тихо, внушительно — я не хочу убивать тебя, жалкий кусок дерьма, и никого из вас всех. Ты высокомерный… человечешка!

Последнее он произнес так, как Генри произнес бы «прокаженный», или «ловец собак», или «телеевангелист».

— А теперь проваливай, любопытная, грубая обезьяна! И просто подожди три тысячи лет! Просто подожди — и ты увидишь!

Мгновение спустя Генри обнаружил себя в квартире на Перри-авеню, 6991, на пятом этаже, в одной ванне с маленькой голенькой девочкой и ее тремя пластиковыми уточками. А в дверях стоял полицейский. Ему зачитали права, небрежно, но основательно избили, протащили вниз по пяти лестничным пролетам многоквартирного дома и в конце концов он оказался в тюрьме. Генри больше не испытывал любопытства.

В камере гуляли сквозняки.  Генри чувствовал себя больным, его подташнивало, и он все еще был сбит с толку всем с им произошедшим. Тем не менее, он чувствовал себя менее обеспокоенным своим положением, чем того требовали здравый смысл и прагматизм. Да, он сидел в тюрьме, ожидая предъявления обвинения по множеству пунктов, которые только начинались  с моральной распущенности. И он не мог оправдаться, поведав правду, — его живо поместили бы в сумасшедший дом. Но от любопытства, из-за которого он попал в эту ужасную историю, он излечился полностью, обменяв его на то, чего не было ни у кого на