ГНОМ - Александр Шуваев

В классическом трактате по алхимии времен раннего средневековья было очень точно сказано: "Что внизу – то и вверху". Так вот "вверху", то есть на севере, тоже начинались очень похожие по стилю боевые действия. Понятно, — со своей, северной спецификой.

— Он что, — висит над городом непрерывно?

— Один – уходит, другой – приходит. Но перерывов нет. смена вахты четкая. Как у гвардейцев в Лондоне. Помните?

— Такое не забывают. Скажи мне кто-нибудь тогда, да хотя бы даже пять лет тому назад, что мы окажемся по разные стороны с англичанами, я всерьез принял бы этого человека за душевнобольного…

— Да. Теперь у них не попросишь взаймы парочку "Mark-VII" чтобы помогли разобраться с этим русся. Если и пришлют, то совсем, совсем с другими целями.

— По-моему "семерки" у них еще нет. Только собираются производить.

— Уже год, как производят. Но это неважно, потому что все равно не пришлют. Только и это терпеть дальше нельзя. При достаточно длительном наблюдении не поможет никакая маскировка, они проглядят все насквозь, учтут все изменения, и аналитики сделают выводы настолько точные, что удары будут наноситься без ошибки. Союзники-то куда смотрят?

— Они полностью с нами согласны. Даже попробовали один раз сбить. Специальный "Фокке-Вульф 190D" для этого прислали. Русся незаметно затянул его на высоту. А сзади у него, говорят, целая дюжина пулеметов. Хороший пилот погиб, Карл Дитче. Слыхали?

— Скажите, советник, у меня двоится в глазах?

Советник поневоле посмотрел в том же направлении. Нет, все правильно. В безнадежно-ясном, чуть начавшем темнеть небе разматывали тонкие серебристые нити инверсии две едва различимых на таком расстоянии иглы.

— Не двоится. Я отсутствовал недолго, но за это время, вижу, кое-что изменилось. И не в лучшую сторону. Откровенно говоря, нет ничего хуже беспомощности. Когда враг делает что-то, даже мелочь какую-то, а ты никак не можешь ему помешать. Как правило, плохо кончается. Я уже думаю: не начать ли, в самом деле, переговоры?

— Мне не слишком нравятся ваши шут…

Он не договорил. Земля ощутимо дрогнула, и только через полминуты до них донесся ослабленный расстоянием глухой раскат взрыва.

— Где это?

— Южные окраины. Высоченный столб черного дыма. Точнее сказать трудно. Я думаю, вам сейчас доложат.

Но доложить не успели, потому что первый столб черного дыма потерял актуальность. Земля вздрагивала раз за разом, и трое мужчин в загородной резиденции маршала насчитали еще одиннадцать взрывов. Тут было свое электрическое хозяйство, в глубоком подвале тарахтел безотказный английский дизель, так что перебоев с электричеством никто не заметил. Им, конечно, доложили, и подробно, но сами подробности были таковы, что ехать все равно пришлось.

Самое сильное впечатление произвели почему-то градирни на электростанции. Две громадные башни из четырех завалились набок, наполовину рассыпавшись, будто срубленные ударами гигантского топора под основание.

Взрыв на газохранилище смел с лица земли все в радиусе многих сотен метров, говорят, что столб пламени достигал чуть ли не километра в высоту, но ко времени их приезда пожар почти погас.

В казармы 2-го армейского корпуса угодила одна, но, видимо, очень крупная бомба. От одного из корпусов остались только битые кирпичи вокруг гигантской воронки, но и остальные постройки получили сильнейшие повреждения: без самого капитального ремонта использовать их было невозможно. Радовало только то, что солдат в казармах почти не осталось: корпус практически в полном составе убыл на Карельский перешеек.

Две бомбы угодили в обширные, старинной постройки цейхгаузы с военным имуществом, но тут особого пожара не было, бомбы были чисто фугасными, а характерной для массовых бомбежек толики зажигательных бомб у пары воздушных бандитов все-таки не случилось.

Сильнее всего пострадал электромеханический завод[17]: по одной бомбе в четыре цеха, и одна – в собственное силовое хозяйство крупнейшего в столице предприятия. На то, что производство удастся восстановить раньше, чем через месяц, надежды практически не было.

— …А последняя без промаха угодила в одно из самых крупных бомбоубежищ. То, что рядом с Западным портом. Бомбоубежище полностью завалено и частично разрушено.

— Пострадавших много?

— Мы выясним. Но само убежище было пустым. Никто не удосужился объявить тревогу.

— И кому нужно бомбоубежище, которое не выдерживает попадания бомб?

— Это была бомба весом полторы тонны, как минимум. Может быть – две. Строить убежища, рассчитанные на такое – невозможно. Этого не делает, кажется, никто. И… я не думаю, что они всерьез хотели кого-то убить. Это намек на то, что мы, по их мнению, проявляем излишнее упрямство.

— Кто-нибудь заметил, — с раздражением спросил маршал, — они оба бросали бомбы, или только тот, что прибыл позже?

— Утверждают, что оба.

— И что теперь прикажете делать? Держать людей в убежищах все время, пока этот мерзавец кружит над городом? То есть непрерывно?

Маршал резко, как если бы был на плацу, повернулся. И так же, не оборачиваясь, спросил:

— Вы действовали строго в рамках инструкции?

— Разумеется. Вопреки постоянному давлению, которое оказывалось на меня буквально со всех сторон. Оно было таково, что я невольно подумал: с такими инструкциями, как у меня, можно было и вообще никуда не ехать.

— Какого рода давление?

— Если опустить все промежуточные инстанции, меня в конце концов удостоил аудиенции Его Величество лично. Он пытался убедить меня, что нынешние требования русских следует считать минимальными. Поскольку, — как он выразился, — в противном случае: "речь может зайти о полной советизации Финляндии". Мне показалось, что беспокойство его было… даже слишком искренним.

— А ему-то что за печаль?

— Я не могу проникать в мысли августейших особ. Возможно, он искренне жалеет финский народ. Но думаю все-таки, что хочет сохранить Финляндию в виде барьера между собой и Советами. Потому что они могут припомнить Швеции кое-какие особенности ее нейтрального статуса. Надо сказать, — у них есть на это основания. Возьмут, да и не признают. И выставят счет по фактуре. Поэтому существование независимой Финляндии в их интересах. В высшей степени.

— В высшей степени мне не нравится ваш тон. Этакая тонкая ирония в стиле Оскара Уайльда. Она уместна на дипломатическом рауте, а не тогда, когда на вашу столицу падают бомбы!

— А что мне остается делать, если руководство моей страны не желает меня понимать? И заставляет выполнять вещи, на мой взгляд, бессмысленные? Да просто вредные. Заметьте: если мне прикажут прыгать и квакать, я и это буду делать со всем усердием. Но внутри позволю себе толику иронии. Уж простите.

— И что надо делать по вашему мнению?

— Соглашаться на условия русских. О, разумеется, не сразу. Сразу, немедленно, со всем старанием нужно готовить почву для того, чтобы их принять.

— Границы сорокового года? Какая позорная трусость!

— Господин маршал. Быть бесстрашным, точнее, — подавлять страх и НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ его не показывать, — обязательное требование к военному. Отличать то, что страшно ПО-НАСТОЯЩЕМУ, и тогда, как положено, пугаться, и в полном объеме доносить этот свой страх до своего правительства, есть обязательные требования к дипломату. Вы – военный. Я – дипломат.

И я утверждаю, что сейчас опасность велика, как НИКОГДА прежде. Русские и сильны, как никогда, и, как никогда, озлоблены на Финляндию. Ничуть не меньше, чем на наших немецких союзников. И, зная характер господина Сталина, я догадываюсь о причинах этой злобы. Двенадцать бомб, мой маршал! Теперь представьте себе, что это будет повторяться каждый день. Месяц или два. Не двумя машинами, а, скажем, пятью. При том, что бомбоубежища не спасают, а ПВО беспомощно.

— Будьте покойны. Придумаем что-нибудь.

Государственный Советник поморщился.

— Вы же военный человек. И лучше меня знаете, что такие вещи, за месяц, — НЕ ДЕЛАЮТ. В лучшем случае выйдет какой-нибудь безумно дорогой технический фокус, при помощи которого свалят один самолет и обозлят русских. Тогда они пришлют армаду, как на Кубани, просто чтоб неповадно было, и столицы у вас не будет.

— Если могут, то почему не делают?

— Чтобы узнать, нужны переговоры. Чтобы были переговоры, нужен предмет переговоров. Реальный, а не выдвинутый только для вида, как у меня в Швеции. На их месте я бы вообще показал, что такая позиция оскорбительна… А если точнее, являет собой глупый, бессмысленный вызов.

— Нужно, Архип Иванович. Не можно, а нужно.

— Но я не знаю… У меня просто нет опыта создания… реальных двигателей. "ТР-1" – это ж не двигатель, это так, баловство. Чтоб понять, над чем, собственно придется работать?