Богдан Хмельницкий - О Рогова

- Прошу пана посла не побрезговать на нашем угощении, - с поклоном сказал Хмельницкий. Посол привез Хмельницкому королевскую грамоту. Король приказывал отступить от Замостья и в Украине ждать его комисаров. Богдан внимательно прочитал королевскую грамоту, почтительно поцеловал ее и сказал:

- Верю, что вновь избранный король есть избранник Божий, и что он рассудит меня по справедливости. Повинуюсь королевскому приказанию, довольно крови и вражды... А теперь садитесь пан посол и выпьем за здоровье короля... Хорошо ляхи сделали, что избрали Яна Казимира, - сказал он смеясь, - а то я уж собирался сам идти в Краков и дал бы корону тому, кому бы захотел.

- Пан гетман, - сказал Выговский, входя в палатку и кланяясь послу, не дать ли знать городу о прибытия посла его величества короля Яна Казимира?

- Да, да, пан Иван, - сказал Хмельницкий, - спасибо, что напомнил. Пошли тотчас же трубача в город, пусть паны порадуются нашей радости, прибавил он с иронией. - Надо сказать пану Смяровскому, - обратился он к послу, - что в Замостье не слишком-то долюбливают Яна Казимира, им бы хотелось Карла, да не так вышло, как они желали. Передай им от меня, пан Выговский, что я ухожу завтра, могут служить благодарственные молебны, что так легко от меня отделались. Но я не хочу даром проливать кровь... Я уверен, что при новом короле все пойдет иначе, и вас, панов, он будет держать в руках, - прибавил он, похлопав посла по плечу.

- Если пан гетман позволит, - вежливо прибавил посол, вставая и кланяясь, - я проеду в Замостье и объявлю об избрании Яна Казимира.

- Не торопись, пан Смяровский, - удержал его Хмельницкий. - Выпьем за здоровье благородного шляхетства; полагаю, что мы теперь будем жить в дружбе.

Часа три продолжалось угощение. Затем посол поехал в Замостье, а Хмельницкий приказал готовиться к отступлению.

Лишь только отдано было приказание, в палатку вошел Карабча-мурза рассерженный, недовольный.

- Что это значит, Богдан Хмель? С чего ты вздумал отступать? - угрюмо спросил он Хмельницкого.

- Я исполняю повеление моего короля, - отвечал гетман.

- Да ты ослеп, алла послал помрачение на ум твой... Зачем тебе король, ты сам можешь овладеть всей Польшей...

- Я подданный короля и не хочу выходить из его воли.

Мурза только пожимал плечами.

Всех больше волновался Чорнота.

- Забражничался наш гетман, - кричал он, - стал он поблажать полякам, обманет он нас, отдаст в руки панов... С такой силой, как у нас, и отступать... Отступать, после того, как мы забрали и войско, и гетманов... Он совсем с ума сошел...

Шляхтичи же, окружавшие Хмельницкого, радовались, что дело кончается миром, и восхваляли гетмана до небес. Богдан чувствовал свою силу, ему не страшна была теперь воркотня казаков. Он не обращал внимания на угрюмые лица и распоряжался отступлением. Оно состоялось через пять дней.

Король прислал ему новых послов с бунчуком и булавой и этим совсем растрогал Хмельницкого. Он издал универсалы к полковникам, приказал загонам прекратить набеги, а народу возвратиться домой.

- И пан гетман полагает, что может потушить восстание? - спрашивал Выговский.

- Полагаю, пан писарь!

- Пан гетман рассчитывает на милость короля, думает, что мирным путем получит все привилегии?

- И рассчитываю, и думаю, пан писарь!

- Напрасно! Пусть поверит мне, что паны его обманут. Гораздо благоразумнее подчиниться московскому царю. Уж если подчиняться, так, по крайне мере, действительной власти, а не мнимой, какова власть короля в Польше.

- Пан писарь берет на себя слишком большую смелость! - запальчиво остановил его Хмельницкий. - Я не спрашиваю его советов и сам знаю, кому мне подчиниться, московскому царю или королю польскому.

Выговский замолчал, он знал, что возражать гетману опасно: Хмельницкий совсем не выносил противоречий, на него иногда находили припадки бешенства, особенно после горилки.

- Позвать ко мне чаровницу!

- Которую прикажете, пан гетман? - спросил Выговский.

- Марушу!

Через несколько минут вошла в палатку Маруша, высокая, полная, молодая еще женщина, смуглолицая, с черными бровями дугой и вьющимися черными волосами, распущенными по плечам. Ярко-алая атласная плахта была подвязана запаской золотистого цвета с причудливыми узорами, вышитыми шелками. В ушах блестели дорогие серьги, а богатое самисто из самоцветных каменьев опутывало шею в несколько рядов. На белой рубахе тоже был вышит прихотливый рисунок из каких-то переплетавшихся змей; на голове, несколько на бок, была надета небольшая шапочка с кистью из жемчугов, перемешанных с бирюзой. Парчовый пояс, осыпанный драгоценными каменьями и щегольские черевичкм на серебряных подковах довершали ее дорогой наряд. На одно плечо была наброшена свита, крытая зеленым бархатом и опушенная прекрасным собольим мехом. Всего более в Маруше поражали ее глаза. Это были глаза хамелеона: каждую минуту они меняли и цвет, и выражение и придавали лицу то кроткий, то гневный, то мягкий, то хищный, то веселый, то угрюмый оттенок. Пытливый блеск этих глаз заставлял нередко потупляться самого гетмана. Из всех колдуний только одна Маруша могла говорить ему правду, не опасаясь его вспыльчивого нрава.

- Пан гетман звал меня? - проговорила она почтительно целуя его руку.

- Погадай мне, Маруша, - ласково проговорил Богдан. - Что-то сердце у меня неспокойно.

Колдунья быстро окинула его взглядом своих проницательных глаз и сказала:

- Здесь гадать неудобно: много народу к пану гетману ходит, помешают. Я знаю одно местечко, пойдем, проведу, там все, как на ладони, пану выложу.

- Где же это местечко? - спросил Богдан.

- Да тут недалеко, у старой мельницы.

- Пойдем! - согласился Богдан.

Они вышли. Вечер стоял тихий. Легкий мороз чуть-чуть веял в воздухе, делая его совершенно прозрачным. Ярко горели звезды на небе, луна металлическим блеском освещала окрестности. В лагере уже все спали; только изредка слышались окрики сторожевых казаков. Выйдя из лагеря, колдунья взяла вправо к овражку и по крутой тропинке спустилась вниз, оглядываясь по временам на своего спутника. Богдана охватило какое-то странное чувство: не страх, но неопределенность ожидания, какая-то смутная тоска... Если бы не стыд перед женщиной, он непременно вернулся бы к себе в палатку. Маруша точно угадывала его настроение. Блеснув на него своими темными глазами, она тихо усмехнулась про себя и что-то забормотала.

- Что ты бормочешь? - угрюмо окликнул ее гетман.

- Читаю заклинание, вельможный пане, время теперь полуночное.

- А далеко еще до твоей мельницы?

- Вот тут сейчас за пригорком.

Они поднялись на пригорок. Внизу перед ними была котловина. Среди густой сухой травы и голых кустарников с шумом протекала речка, ниспадавшая с пригорка. Несколько тощих, высохших деревьев стояли подле старой заброшенной мельницы. Речка текла быстро, осенние дожди взмутили ее волны, она клубилась и пенилась около поломанных мельничных колес, покачивавшихся с каким-то жалобным визгом и треском. Дверь сорвалась с петель и лежала на земле, а внутри белым силуэтом, точно мертвец в саване, обрисовывался жернов со столбом, освещенные луной. Из ветхой крыши торчали пучки соломы; при легком колебании ветра они таинственно шуршали. Засохшие ветви деревьев раскинулись над мельницей и густые тени их перебегали, как призраки, по струям кипевшей воды.

Маруша подвела Богдана к самому колесу и велела смотреть на блестящие струйки воды, а сама стала читать какие-то заклинания.

Прошло несколько минут, много или мало, Богдан не мог бы определить с точностью. Вдруг ему показалось, что вода зашумела сильнее, и колесо несколько раз медленно повернулось.

- Идет! - тихо шепнула колдунья Богдану, схватив его за руку. Теперь спрашивай!

- Будет ли мне удача в бою? - проговорил Богдан, со страхом посматривая на качавшееся колесо.

- Будет, если сам не сплошаешь, - отвечал глухой голос.

Хмельницкому показалось, что голос этот выходил из-под воды. Он почувствовал, как мурашки пробежали у него по спине, хотел было отступить назад, но колдунья крепко держала его руку.

- Спрашивай дальше! - шептала она.

- Что же мне делать? - нерешительно спрашивал гетман.

- Татары твоя погибель, а великий царь - твое спасение! - отвечал голос.

- Что ждет меня? - спросил Богдан.

- Не все будет тебе удача, много крови казацкой прольется.

- Что же мне делать? - повторил Хмельницкий.

- Что бы ты ни делал, судьба твоя над тобой, одному не сразить тебе ляхов...

Колесо опять зашумело. Маруша с горящими глазами, протянув вперед руку стала говорить:

- Смотри, смотри, вот едет твой свадебный поезд... А там кровь... много крови... Вот татарин схватил тебя... А вот ты стоишь над убитым... Ох, горько тебе!.. Смотри, лях к тебе подкрадывается, бойся этого ляха... в нем смерть твоя сидит...

Богдан в ужасе смотрел на воду, ему казалось - какие-то неясные тени плывут в волнах. Колдунья взглянула в воду еще раз, дико вскрикнула и, толкая от себя Богдана, прошептала: