Кино. Легенды и быль - Борис Павленок

Стае махнул рукой:

– Закроем тему...

Я черкнул на листке бумаги: «Думаешь, слушают? Друзья ведь».

Он усмехнулся:

– То-то и то. С врагами отношения ясные, а друг всегда загадка, – и, щелкнув зажигалкой, предал огню мою бумажку. Что он имел в виду, стало известно позднее.

С чего начинается Родина? С вокзального ресторана в Бресте. Едучи из-за рубежа, мы всегда заходили туда съесть тарелку борща, три-четыре штуки оладьев из тертой картошки со сметаной – «драников» на белорусском языке. На этот раз возле буфета грохотал динамик радио, передавали сообщение о пленуме ЦК, на котором избрали Генерального секретаря взамен почившего Брежнева. Им стал Андропов. Когда диктор, зачитывая его биографию, сказал, что в недавнем прошлом он работал председателем Комитета госбезопасности, проходивший мимо нас мужик насмешливо буркнул:

– Вот это самое главное, – и недобро засмеялся.

Не все жители Бреста любили Советскую власть и особенно КГБ.

Андропов начал с закручивания гаек. По магазинам в рабочее время побежали опричники, отлавливая тех, кто, оставив на служебном столе бумажки, отправился по своим делам. В тронной речи было намечено очень много полезного. Но человек предполагает, а Бог располагает. Минул год, а то и меньше, и повезли на лафете из Колонного зала на Красную площадь под музыку Шопена только вошедшего во вкус власти Генерального секретаря. Не выдержали почки. На его место поставили древнего канцеляриста Черненко. Этого подвела любовь к рыбке. Говорили, что, поехав на курорт, отправился с местными кадрами на рыбалку. Ловили, Думаю, на «самодур» – длинную леску с дюжиной крючков, наживленных цветной шерстяной ниткой. Процесс излюбленного номенклатурой способа ловли был несложен – сиди в лодочке и только успевай опускать и вытаскивать снасть да снимать глупую пикшу или ставридку. Тут же на бережку ее присаливали и коптили – божественная еда. Но прошел слух, что рыбкой угостил кто-то из друзей, отведал Константин Устинович гостинца горячего копчения и вернулся в Москву кандидатом на музыкальный лафет. Заходили кругами возле него кандидаты на престол. Помню показанную по телевидению сцену вручения больному удостоверения депутата Верховного Совета СССР. Рвавшийся к власти секретарь Московского горкома партии Владимир Гришин всячески изображал оптимизм, а Черненко, которого кое-как привели в вертикальное положение, не мог руку поднять, чтобы взять красную книжицу. И снова тащат по Охотному ряду лафет, украшенный цветами, и снова ждем вождя. А выбирать-то, вроде, не из кого... Были толковые мужики – Мазуров, Шелепин, но их уже безвозвратно отставили еще при жизни Леонида Ильича, как говорили, за «небрежность». Толковый промышленник Долгих и кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК Белоруссии Машеров еще «не дозрели». Близко к трону вертелся протеже «серого кардинала» Михаила Суслова, его земляк, бывший секретарь Ставропольского крайкома партии Горбачев, известный среди жаждавших минеральных вод и грязей Миша-«конверт». Но о нем никто всерьез и не думал. А расклад сил на заседании Политбюро оказался таким – кого-то услали в командировку, кто-то приболел, – что решили выйти на пленум с кандидатурой Горбачева. Я слышал, будто бы предложение внес Андрей Громыко, отсекший сразу притязания Гришина. Лучше бы у него отсох язык в эту минуту...

Признаюсь в тяжком грехе: поначалу меня это назначение обрадовало. Слава богу, остановили очередь подернутых плесенью отцов отечества, к власти пришел молодой и энергичный человек. Я вблизи видел его, только изредка бывая на заседаниях секретариата. Немного смущало, что был он многоречив и громкоголос, но выступал по делу, горячо и убежденно, не боялся пойти наперекор. В тронной речи пообещал он того, чего желали не только творческие работники, но и мы, бюрократы высокого ранга – свободу, перестройку работы государственного механизма, ускорение развития. Стоял он на белой трибуне, украшенной цветами, молодой, обаятельный, в светлом костюме. И на душе светлело: наконец-то освободимся от повседневной опеки, давящего гнета беспрерывных указаний, подчас противоречивых и бестолковых. Была, правда, одна загадка, которую никто не пытался разгадать: странный визит секретаря ЦК КПСС к лидеру английских консерваторов леди Тэтчер и переговоры в формате один на один. Такого прежде не бывало. Итоги визита никак не комментировались. Наверное, была какая-то государственная необходимость. Незадолго перед тем председателю Верховного Совета Николаю Викторовичу Подгорному надоело, видимо, сидеть да вручать ордена Брежневу, и он рванул в международный вояж к африканцам. Поездка была недолгой и результативной: президент[6], не зная тонкостей дипломатии, крепко наследил, поссорившись почти со всеми друзьями. На ближайшей сессии Верховного Совета окончилась его карьера. Политбюро не прощало самодеятельности. Так что саммит Горбачева, очевидно, не противоречил линии партии. Но, заглядывая вперед, думаю, что он использовал тет-а-тет с английской леди, чтобы получить какие-то далеко идущие авансы. Для чаепитий у железной леди хватало партнеров. Однако сомнения сомнениями, а факт был налицо – Горбачев стал первым человеком в государстве..

Не понадобилось много времени, чтобы понять: мы получили в вожди Союза пустышку. Практических дел по «перестройке» и «ускорению» не последовало, если не считать антиалкогольной кампании. Поддержанный вторым секретарем ЦК Егором Кузьмичем Лигачевым, по слухам, выходцем из старообрядческой семьи, генсек дал команду рушить спиртзаводы и вырубать виноградники. Следствием явилось разливанное море самопального питья и обвал государственного бюджета. Но это, как и другие практические вопросы экономики и государственного строительства, похоже, мало волновало вождя коммунистов. Я помню только бесконечные речи и ни одной продуманной акции по подъему производства. Перестройку просто-напросто заболтали, а дела в промышленности и сельском хозяйстве шли все хуже и хуже. В магазинах опустели полки, а очереди опоясали прилегающие к торговым точкам территории. Генсек обратился к опытным партийным кадрам с призывом дать свои соображения по совершенствованию и демократизации управления. На этот крючок попался мой старый товарищ Станислав Пилатович. О его судьбе рассказала мне бывший заместитель председателя Совета министров республики Нина Снежкова.

Вскоре после нашей с Пилатовичем встречи в Варшаве, в день восшествия на партийный престол Горбачева, он получил приказ явиться в Москву к Суслову[7]. Три дня просидел в приемной у него, но так и не был допущен к особе. В МИДе ему сообщили, что по требованию главы польского государства он отставлен от должности. Пан-товарищ Герек выразил неудовольствие излишней осведомленностью советского посла – видя нарастание антирусских настроений в Польше, Пилатович послал аналитическую записку в Москву, и кто-то подробно информировал об этом пана-товарища. Тот потребовал убрать слишком настырного посла. Пилатовича вывели из кадров МИДа и уволили, что называется, без выходного пособия. Отсидев бесплодно в приемной «серого кардинала», уехал в Минск. Возвращаясь на родину, он не питал радужных надежд. Его любил партийный актив республики за честность, прямоту, уважительность в общении с людьми и демократичность. При выборах первого секретаря ЦК Белоруссии, после отъезда Мазурова в Москву, он котировался на этот пост наравне с Машеровым. Пленум при незначительном перевесе голосов избрал Машерова: ты помоложе, Стас, и еще успеешь порулить. Но Стас счел за благо покинуть пределы родной республики, понимая, что двум медведям в одной берлоге не ужиться. И вот теперь приходилось возвращаться. Должность ему подобрали не обидную – первый заместитель председателя Совета министров. Ему бы отсидеться в тиши, но, не привыкший есть свой хлеб даром, Стас активно взялся за работу, не поняв, что в республике есть только один человек, которому дано судить, что такое хорошо, что плохо. Окончилось тем, чем и должно было. При обсуждении одного из вопросов на бюро ЦК его точка зрения не совпала с позицией хозяина, и это было не впервой. Вышел бурный разговор, после которого Стас тут же написал прошение об отставке и вышел с заседания бюро пенсионером. Затаиться бы на даче, но партком ЦК, следуя предложению Горбачева собрать партийную мудрость воедино, попросил: «Напиши, Станислав, свои соображения, ты человек мудрый». Он отослал в Москву прожект, опираясь, естественно, на опыт республики. Записка вернулась в Минск на «реагирование», как заурядная жалоба пенсионера с просьбой «принять меры». Меры были приняты. Машеров пригласил старого товарища – в комсомоле работали вместе – и сказал: