Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Хорватова Елена Викторовна

Вообще, человек, говоря беспристрастно, имел довольно незаурядную внешность. Лет ему было, наверное, около тридцати, то есть молодость его уже миновала, но возраст был самым расцветным, самым исполненным силы — совокупности той, что духу дает тело, а телу — дух. Однако лицо человека выглядело усталым и даже истощенным. В принципе, лица многих рабочих выглядели так, но больше из-за еженедельных — по выплате окладов — и неумеренных посиделок в кабаках, но этот человек вовсе не был похож на любителя заложить за воротник. Усталость его лица, истощение — если уж причиной их явилась не болезнь — должны были иметь в своей основе что-то другое. И это что-то другое не могло не тревожить.

— Кто он? — спросил поручик.

Сушкин, услышав в голосе поручика тревожную нотку, довольно кивнул:

— Я заметил его несколько месяцев тому назад. Мое любопытство оказалось настолько нескромным, что я… э… взял на себя смелость за ним проследить. Он квартирует неподалеку, а работает — тоже поблизости: на патронном заводе.

— Все-таки рабочий?

— Не совсем. — Сушкин совсем уж перегнулся через стол. — То есть рабочий-то он — рабочий, но вот с чем он работает — попробуйте-ка догадаться!

Поручик еще раз осторожно всмотрелся в подозрительного человека и на этот раз заметил то, что при первом осмотре ускользнуло от его внимания. Впрочем, этому — первой оплошности — виною была не рассеянность поручика или его же невнимательность, а объективная обстановка. В прошлый раз человек держал руки под столом, а в этот — правой рукой потянулся к кружке, а левой — к хлебу.

— Руки! — едва не воскликнул поручик, но вовремя охолонился. — Руки! Они у него в типографской краске!

— Вот!

— Но откуда типографская краска на патронном заводе?

Сушкин подмигнул:

— И еще вопрос: откуда на патронном заводе листовки?

Объяснения — что за листовки — были излишни: поручик всё понял:

— Подпольщик!

Сушкин едва заметно тряхнул головой:

— Очень на то похоже.

Дыхание поручика участилось, на щеках появился румянец, уши стали рубиновыми:

— А знаете что, Никита Аристархович? — спросил он Сушкина с такой интонацией в голосе, что Сушкин вздрогнул.

— Что?

— Мы с вами влипли куда сильнее, чем это казалось раньше!

36.

Сушкин помахал рукой, привлекая к себе внимание «официанта». «Официант» немедленно подошел к столику, но, вместо того чтобы согласиться произвести расчет, попросил немного подождать: мол, до репортера и его гостя есть дело у еще одного посетителя. Много времени это не отнимет, а уважить человека необходимо: положение у него такое!

— Началось?

— Посмотрим!

Долго ждать и впрямь не пришлось: тот самый человек, который ранее заинтересовал Сушкина, а буквально только что озаботил поручика, встал из-за своего столика и, подойдя, к столу наших сунувших головы в пекло героев, мягко — выговор у него был каким-то истеричным, но тон — в противоположность выговору — вполне дружелюбным — спросил:

— Могу ли я присесть, господа?

Сушкин жестом указал на свободный стул.

— Благодарю!

Человек сел. Руки он аккуратно сложил на столешнице. Поручик в волнении откинулся на спинку: теперь, вблизи, он приметил еще и то, что никак не мог рассмотреть с расстояния в полумраке помещения — руки незнакомца и вправду были испачканы типографской краской, но не только тою, какая идет на обычные газеты — и листовки, — но и цветной! А из цветов преобладали синюшный и какого-то странного, коричневатого оттенка: такой иногда используется в казенных типографиях.

Сушкин тоже заметил эти цвета и тоже откинулся к спинке своего стула. На его лице явно отразилось охватившее его волнение.

Человек — было бы странно, если бы этого не произошло — заметил реакцию обоих — репортера и поручика, — перевел взгляд с них на свои руки, пожевал губами, а затем слабо улыбнулся:

— Да, пачкливая, — употребил он странное слово, — краска. И въедливая. Что, должен признаться, доставляет определенные неудобства. Но ничего не поделать! Приходится работать и с такой!

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Кто вы? — спросил поручик.

— Разве я еще не представился? — деланно удивился человек. — Ну, извольте: Михаил Иванович. А фамилия — это лишнее.

Человек продолжал говорить мягко, но истеричности в его выговоре прибавилось. Поручик даже подумал, что эта истеричность — следствие привычки произносить речи перед многолюдными и шумными собраниями. Так ли это было или нет, спросить он не решился. Человек же таких объяснений не дал.

— И что же, — заговорил тогда Сушкин, — вас, Михаил Иванович, привлекло в нашу скромную компанию?

Михаил Иванович тихонько засмеялся:

— Решил ответить любезностью на любезность. Я заметил, что вы живо мною интересуетесь, и вот — хочу задать вам вопрос: чему обязан, господа?

Ответить на этот вопрос прямо было довольно затруднительно. Репортер и поручик переглянулись.

— Вас, — продолжил, не дождавшись ответа, Михаил Иванович, — я знаю.

Михаил Иванович кивнул Сушкину.

— Вы — репортер. Известный. Пишете всякую.. э… вы уж простите… хрень.

Сушкин побледнел.

— Не обижайтесь, Никита Аристархович, ведь вы и впрямь… э… страшно далеки от народа, а сейчас такое время, когда любые данные Богом таланты следовало бы направить на поддержку низов.

Сушкин и поручик снова переглянулись.

— Люди исстрадались настолько, что любую помощь приемлют с благодарностью. А уж если помощь эта… существенна, если она связана с просвещением — а ведь вы, Никита Аристархович, могли бы просвещать! — тогда и благодарность… шире, ощутимей.

— Позвольте! — набрался решимости Сушкин. — Вы что же: митингуете перед нами?

Михаил Иванович в свой черед побледнел, но остался дружелюбным на прежний манер:

— Нет, и в мыслях не было, — ответил он. — Всего лишь… обрисовываю ситуацию.

Эти постоянные заминки в речи Михаила Ивановича пугали. Казалось, сей странный персонаж нарочно подбирал такие слова и выражения, за какими могло скрываться всё что угодно и смысл которых можно было подменить в любой момент!

— Вы нам угрожаете? — спросил Сушкин.

— До определенной степени, — неожиданно легко согласился Михаил Иванович.

— Но что вам от нас нужно?

Михаил Иванович посмотрел на поручика:

— Никиту Аристарховича я знаю: хороший, добрый человек, пусть и непутевый и… невыдержанный идейно. А вот кто вы такой, милостивый государь?

Поручик, одетый не в форму, а в статское, невольно окинул взглядом свои сюртук и брюки, в которых вроде бы ничто не выдавало его принадлежность к полиции.

— Сапоги, — любезно подсказал Михаил Иванович.

Поручик выставил из-под стола ногу и посмотрел на сапог. Сапог и в самом деле был армейским.

— Вы, я полагаю, офицер?

— Поручик Любимов, — представился Николай Вячеславович, решив не упоминать о полиции.

Это, однако, не помогло.

— Служите в полиции, не так ли?

— Откуда вы знаете?

Михаил Иванович пожал плечами:

— Помилуйте! — взгляд его стал немножко укоризненным, как будто бы Михаил Иванович пенял поручику на его, поручика, неуважение к умственным способностям собеседника. — Помилуйте! Да разве может что-то остаться в тайне после стольких громких событий? Вы — из Резерва на службе в участке Можайского?

— Уже нет.

— Как так? — неподдельно удивился Михаил Иванович.

— Уже не из Резерва, — пояснил поручик, поняв, что скрываться бессмысленно. — Назначен на должность младшего помощника пристава.

— А! — Михаил Иванович задумчиво кивнул. — Понимаю. Награда нашла героя: за миллион… или сколько вы сдали в казну? — чин младшего помощника пристава. Неплохо. Совсем неплохо! При условии, конечно, что вы сами не считаете, что продешевили!

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Поручик из бледного сделался красным и злым:

— Я, милостивый государь, так не считаю! Я Отечеству своему служу, а не по митингам поджгательным шляюсь! Я, милостивый государь, не печатаю листовки самого возмутительного содержания! И еще, чего я не делаю, так это…