Тульский – Токарев - Андрей Константинов

– Откуда ты знаешь?

Отец от неожиданности даже руками по коленям себя хлопнул:

– Во, молодежь дает сегодня! Я, ебить твою мать, что: в Зоологическом институте работаю зав. отделом парнокопытных?! Мне государство платит за то, чтобы я знал. Я бы сказал – деньжищи платит… Что-то я не понял… значит, информация у тебя проходила?

– Да так, – с деланым безразличием ответил Артем. – Болтают разное…

– Не мудри, – сдвинул брови отец. – Ты не фантик. Расскажи-ка, что знаешь, мне вот подчиненные докладывают, что парню какому-то руку сломали…

При этих словах Артему словно наждачной бумагой по спине провели… Он тогда еле отвертелся, и отец «купился», так как, естественно, и предположить не мог, что его сын замешан в сумбурной информации молодого опера. Получилось, что Василий Павлович «проговорился» о том, что, как он выразился, ему «доложили» подчиненные. И Артем решил, что их ищут, хотя, по большому счету, никто их, конечно, не искал – официально, разумеется… А потом – опер в мороженице… А теперь вот – отец…

Токарев-старший в упор смотрел на сына.

– Ну, так что же ты молчишь, любимый мой сыночек?! Что же ты не хочешь рассказать папе, как тебя занесло в славную компанию налетчиков?! А?!!

– Отец, я случайно, – забормотал в панике Артем. – Я из Универа выходил, а ребята мимо ехали, говорят, Паше спину бритвой срезали, я и не думал, что так обернется…

– Не думал?! Ах ты…

Василий Павлович даже задохнулся, потом покрутил головой, сглотнул с усилием и заходил быстрыми шагами по комнате, выбрасывая на ходу резкие фразы:

– Если ты, Тема, смеешь думать, что ты несчастный, а жизнь – говно, то знай: плохо мне! Мне!!! Я всю жизнь в розыске, всю жизнь в вонючих кабинетах! Мне для счастья не хватало тебя! Тебя! Счастье – это когда седые волки сыска смотрят на тебя и говорят: «А, это сын самого Токарева! Далеко пойдет! Настоящий легавый!» Вот это счастье! Но, похоже, ветераны, которые видели то, от чего тебя бы просто вырвало, ухмыльнутся по-другому: «А, это сын Токарева! Нормальный парень – три судимости!» Да мне удавиться надо будет после этого! Стыдно… И дело не в карьере! Меня дальше фронта не пошлют, а в окопах без нас – хана! Стыдно! За себя стыдно… Сука, что ж ты творишь?!!

Артем стоял уже по стойке смирно и молчал. Ему хотелось плакать. Токарев-старший носился по комнате, подходил ближе к сыну с желанием ударить, но убирал руки в карманы, хватал пепельницу, но пугался, что швырнет и попадет… Слова отца хлестали Токарева-младшего наотмашь:

– Хули вы барыг грабите?! Давай сразу на сберкассу! Хочешь жизнь закончить – так умри в перестрелке!!! Хоть поступок. Пусть ужас, но мир запомнит надолго. Хоть внутренне уважать будут. А мы хотя бы молча напьемся!!! Я понимаю – нужны средства… Но я, блядь, хоть одну взятку взял?!! А?! Да, приворовываем. И будем!!! Но взяток не берем!!! А ты что?! Сломанный-переломанный своей условной судимостью? Хуй на рыло!!! Ты еще горюшка не хлебал!!! Ты битый на ринге, а это – тьфу и растереть по жизни!!! А видел, как в мясо ногами в кабинете забивают блатных?! А?! Такое лукоморье!!! Вор кишки выплевывает, а его бьют до тех пор, пока не поймет – убивают!!! Как тебе такие ратные подвиги? А те тоже отвечать умеют! Арцыбашева вправду зарезали в трамвае, а не по еблу в парадняке!!! Шесть ножевых и через все лицо – На! Хрясь!!! Мать в гробу его поцеловать не могла, потому что харя напополам развалена!!! Это нынче – зуботычина, и – пошел в цугундер…

Токарев-старший остановился, будто забыл что-то, потом вспомнил: достал из тумбы стола бутылку водки, свинтил пробку и засадил несколько глотков прямо из горла, одновременно растирая себе левой рукой грудь, видать, жгло там и кололо. Водку он глотал, как воду, даже не поморщился. Отдышался и продолжил:

– Палитра сказочная! Обоссанные парадняки, холодные батареи. И днями ждем Прорву. А тот, знаем, бритву из рук не выпускает… Пришел! Так пока сзади держали, он успел все руки порезать! На, дывысь!

И Василий Павлович сунул под нос Артему свои руки со старыми белыми шрамами – хотя тот и так знал историю их происхождения.

– … А потом пили взахлеб! Сначала страшно, а потом весело!!! Я хотел тебе этой густой жизни! Ну, судьба не так повернулась… А ты – к налетчикам? Что вспоминать будем? Я за сыск страдаю, а ты за что? Мы воруем – так это у нас трофеи! А ты?! Я понимаю – не у бабушек. Но это – единственное смягчающее!!! А потом – лагеря вспоминать будем?! А?! Да я любой пожар потушу, не в этом дело… Дело в том, с каким настроением тушишь. Знаешь, с какой бы я радостью на тебя орал, если бы ты опером влип из-за приписок или сокрытия? Вот это – твои должны были быть дела…

Подумав, что отец начинает выдыхаться, Артем попытался вставить реплику:

– Отец, я ничего не брал там – у магазина… Я даже не знал, что Рустик… Что я сделал непорядочного?

Своим вопросом он лишь подлил масла в огонь:

– Ни хуя! А это – не обсуждается! Еще бы – непорядочное!!! Но это – не довод. Я посадил роту порядочных людей! В лагеря послал! Помнишь Гулю-наводчицу? А она попорядочней всей банды была! Никого не сдала! Ребенок двух лет остался… Я ее посадил – самому тошно было! Хочешь, чтобы другому тошно было?! Так посадят!

Василий Павлович наконец откричался, сорвав себе голос. Садясь за стол и наливая водку уже в стакан, сказал сипло, но почти спокойно:

– Жить не хочется, но будем… Запомни, когда в камеру сядешь, – меня сразу назовешь ПАПОЙ! Вот какие там эмоции. «Не «батя», не «отец», а «папа»!

Токарев-старший опрокинул в себя треть стакана, закурил папироску, потер глаза. Он выглядел смертельно измученным, будто целую неделю без сна и отдыха разгружал вагоны с картошкой. Артему, хоть он стоял еще и не посреди камеры, захотелось закричать: «Папочка, папа, прости меня! Я не хотел, я больше всего на свете не хотел сделать тебе больно!» В горле у него что-то пискнуло, образовавшийся несглатываемый комок не дал вылететь изо рта этим рвущимся из сердца словам…

Василий Павлович вздохнул, вытащил зачем-то из висевшего на спинке стула пиджака авторучку, посмотрел на нее, усмехнулся:

– Вот, ручку купил себе с золотым пером – 9 рэ 40 коп.! Все ж таки – начальник… Да, немного мы с тобой государевой службой да ночным разбоем нажили… Да, сынок?.. И вот еще что – ты со спортсменами не рви, но и совсем внутрь к ним не залезай. Рядом будь. Чую, их скоро сила. Государству скоро – пиздец. Чую, объяснить не могу. Но – советуйся, советуйся! Я в омутах моченный… Устал я, а ты меня еще в один омут тянешь… Дай посопеть в подушку… мне тебя еще лет сорок на себе переть… А завтра заслушивание на коллегии – врать целый час этим «павлинам» министерским… Чай свежий есть, квартира убрана, есть уверенность в партии и правительстве, есть свежее белье и рубашка, ты на свободе… Прикорну я…

Токарев-старший добрался до кровати, разделся ватными руками, упал в подушку и, мгновенно засыпая, успел пробурчать-пропеть:

– Настал тот день, и кончился ваш срок…

Откуда была эта строчка? Артем не знал… Он накрыл отца пледом и по привычке сел рядом со спящим. Во сне лицо Василия Павловича становилось моложе и добрее. Токарев-младший догадывался, что, вернее, кто ему снится…

11 ноября 1986 г.

Ленинград

Утро после Дня милиции выдалось для лейтенанта Тульского, как и положено, хмурым. Выпивали накануне крепко – в уголовном розыске по-другому было как-то не принято – а тем более по такому поводу…

Артур очнулся в своем кабинете и с интересом присматривался к своей одежде, пытаясь понять: был ли он дома, а если нет – то, собственно, где же был?!

Из тяжких раздумий его вырвал телефонный звонок.

– Слушаю, – сказал, сняв трубку, Тульский, таким голосом, что и сам немного испугался.

– Да здравствует Краснознаменный имени Сутулого милицейский флот Ленинградских облисполкомов! – Варшава на том конце провода имитировал речь Ленина, но Артур его все равно узнал:

– Привет. Как ты?

Вор помолчал немного, а потом сказал уже безо всякого ерничества:

– Да… По-всякому. Давай-ка поболтаем.

Тульский, несмотря на похмелье, встревожился:

Варшава никогда на жизнь не жаловался, и если он на вопрос «как дела?» отвечает вдруг уклончиво, то…

– Что-то случилось? Я что-то не разжевал…

– Жуют в стойле фраера под уздой! – не скрыл своего раздражения вор. – Мне поговорить с тобой надо.

– Ща нарисуюсь…

«Нарисовался» он действительно быстро. В квартире Варшавы остались следы гостей. Судя по замызганному закусону – разговаривали в сердцах, а к приходу Артура вор всех сдул. Он казался сильно выпившим и каким-то нервным.

Тульский подсел к столу – Варшава налил полный стакан себе и такой же – Артуру: