Фатьянов - Татьяна Дашкевич

3. Братья

Итак, Арбат, лето 1946 года. Открывается дверь квартиры Репкиных, которая притулилась под самой крышей старомосковского дома. Татьяна открыла дверь. На пороге — Володя. Тщедушный, маленький, рядом с огромным незнакомцем.

— Таня, принимай, это мой двоюродный брат Алеша Фатьянов. Он захотел с тобой познакомиться.

Татьяне очень приятно, радостно — брат мужа, да такой красавец… Она старается что-то придумать, накрыть на стол, угостить… Но тот отказывается от угощения и торопливо, настойчиво приглашает к себе. Тогда они с Галиной Николаевной жили на Ново-Басманной. Аргумент беспрекословный — теперь надо «посмотреть мою Галочку». Пошли все вместе на Басманную, посмотрели тоненькую, беленькую, пышноволосую Галочку, женщину с незабываемой улыбкой. Познакомились с Наталией Ивановной, Ией, маленьким Андрюшей. Пообщались. И с тех пор Алеша стал постоянным гостем Репкиных, а точнее — «постояльцем».

Позднее братья не расставались ни зимой, ни летом. Вместе ездили в Мстеру, любили сварить на берегу реки уху, походить по грибному лесу. Все дни рождения были вместе, все радости и печали считались общими. Да и круг общения был у них один. Владимир не стал прозаиком. Он работал как журналист для различных изданий, а потом прижился в «Комсомольской правде». Репкин оставался в ней преуспевающим газетчиком до самой хрущевской власти. Очень любил свою работу. Забегая вперед, скажем, что однажды он неосторожно скаламбурил в кругу коллег: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Зять Н.С. Хрущева Аджубей возглавлял «Комсомолку». После этого Владимиру тихонько предложили место в «Советской России».

Татьяна Репкина закончила экономический институт и двухгодичные курсы английского языка. Она работала в организации с громоздким названием Мособлгорспецторг, и в ее ведении состояли объекты, чьи названия многих заставили бы отставить разговоры. Это и Лубянка, и Петровка 38, и Огарева 6, и страшный дом на Кировской… Через много лет, овдовевшая, ослепшая, одиноко пережившая многих своих знаменитых и славных друзей, она мне скажет с очаровательной девичьей интонацией:

— Садили, очень многих там посадили. Скажут теперь: репрессии… Нет, поверьте, воровали, очень много воровали. Переполох был в 1947 году, страшно было, и ликвидировали все эти организации — все эти госы, мосы, горспецторги… Я тогда красивая была… Те парни, которые стояли вахтерами, за нами все ухаживали… Ну, как — мы идем, шутим, смеемся, полное нам доверие, потому что, если нас туда приняли, значит, напроверяли уже ой-ой-ой как… Я была свидетельницей, как «привозили»… Там били, это правда. Но туда никогда не привезут битого человека… С Никитой Михалковым я здесь не согласна…

Татьяна Андреевна ведет речь о фильме «Утомленные солнцем». Ей не нравится несоответствие: комдива Котова избили во время задержания… Упоминание об известном кинорежиссере здесь не случайно. Татьяна Андреевна Репкина много лет назад была бонной мальчика Никиты, Никиты Михалкова.

4. Арбатские гости

Арбат имеет такое особое месторасположение, что и ЦДЛ, и, тем более, Дом журналистов, по отношению к нему находятся близко. Когда поэты возвращались из клубных Домов, все заходили к Репкиным. А уж те и рады были принять припозднившихся рыцарей поэзии. Дружелюбный Фатьянов, во что бы то ни стало, должен был хотя бы раз в два дня проведать своего брата. И тех, с кем он общался в журналистском или писательском клубах, он непременно вел в арбатскую квартиру брата. Эта квартира — то ли импровизированный мезонин, то ли удерживающая «ножка» сбоку дома. В нее вела лестница чердачного типа. И когда по ней влезал Твардовский, а тем более Соловьев-Седой, хозяевам становилось боязно. Изрядно погрузневший после войны композитор вполне мог бы застрять в одном из ее витиевато закрученных маршей. Но люди шли, их, как на поводке, тянуло в этот чердак. Кухня в десять квадратных метров, по-сельски разделенная ширмочкой на столовую и спальню, тахта — матрас на деревянных чурках, деревянные табуреты, благородная бедность… Но чарующа и притягательна московская старина! Пушкинский Арбат. Тишина. Запах клейкой листвы на влажном закате, отдаленный стрекот трамвая у бульвара… И в эту тишину ночи из распахнутых окон репкинской квартиры летят голоса, а вылетает слово — не воробей.

Как-то мама Татьяны заметила, что у их дома на Арбате часто стоял и скучал все один и тот же молодой человек. Она приходила и говорила расшумевшимся гостям:

— Тише мыши — кот на крыше!..

Но кто обращал внимание на эти иносказания? И разве могли подумать поэты, что некий молодой человек подслушивает их разговоры? Что не из любви к искусству, литературе и архитектуре стоит он под этой квартирой-«ножкой», в которой вечно открыты окна? А ведь кто сидел за столом у Репкиных — дети «врагов народа». Твардовский — раскулачен отец. Братья Глазковы — отец репрессирован. Сергей Штейн — отец репрессирован. Владимир Репкин — репрессированы родители. Нагибин… Введенский… Долгин… Надомирский… Да что там гости! Во всем доме с аркой было много детей репрессированных. Все боялись, молчали, а в этой квартире во весь голос велись такие разговоры, что пожилая хозяйка нередко призывала молодежь к тишине… Но ее дочь работала на Лубянке. А люди, что собирались здесь по-клубному, были весьма значительными людьми. И их не трогали.

Фатьянов с Твардовским дружили. Твардовский занимал высокое положение. Великий поэт и редактор, он был еще и чиновник, принадлежащий к высокой партийной номенклатуре. У Алексея этого положения не было. Он был рядовым и здесь, в союзе писателей. Но ведь он хотел невероятного — оставаться самим собой. И некоторых чиновников это раздражало, как не раздражает порой и зависимый выскочка. В итоге опала крепла. Несколько раз Фатьянова исключали из союза «за непослушание». Фатьянов-Твардовский — это был кажущийся многим странным дружеский союз. Или дуэт — во многом и самом главном они генетически родственно вторили друг другу. Вероятно, Александр Трифонович проживал в Фатьянове жизнь своего «непутевого» двойника. Жизнь очаровательного простака. Жизнь Васи Теркина. Та простая и незлобивая жизнь, которую он уже не обретет никогда. И оба они преклонялись перед тещей Репкина.

Эта простая женщина с двумя классами церковно-приходской школы много читала и много трудилась. Она очень уважала Фатьянова за то, что он поэт. Но более того, впечатлял ее лейб-гвардейский рост Алексея.

— Это настоящий брат для Вовы! — Не уставала говорить она. — Поглядите на Алешу — это Поддубный! Такого Вове и надо! Поглядите на Вову — это пионер!..