Неизвестные Стругацкие От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты. - Светлана Бондаренко

В черновиках указаны другие направления и расстояния. Этого, вероятно, потребовали цензоры (что странно для нас сегодняшних, но было привычно для того времени). Замок Апида, в окончательном варианте располагавшийся в пятидесяти километрах к юго-востоку от Пенджикента, перемещался в разных направлениях („к северо-западу“, — к „юго-западу“) и находился в ста километрах от Пенджикента.

Даты тоже менялись. „Пан шеф“ должен был вернуться 14 августа. Это в окончательной версии. Первоначально же эта дата (и все последующие соответственно ей) была смещена — 23 июля.

А теперь немного смешных подробностей из черновиков:

…Понятие „таджикский замок третьего века“ не имеет ни чего общего с зубчатыми стенами, железными воротами и подземельями, забитыми скелетами замученных узников…

…Здесь можно найти горелое дерево, обломки глиняных сосудов шестнадцативековой давности, абсолютно современных скорпионов, полных самых ядовитых намерений, и, если повезет, старую позеленевшую монету, с точки зрения непосвященных похожую на монету в той же степени, как и на что-нибудь другое…

….рейсы по ужасным горным дорогам, которые „пан шеф“ называл „отнюдь не творением человеческих рук, но пятой стихией и шестым чувством“….

…Глаза у меня были белые, и я встретил их странной фразой: „Без примуса гораздо хуже, чем с оным“ и туманно пояснил свою мысль: „Я понимаю — консервы, но зачем ему примус?“ — „Кому?“ — спросил потрясенный Луконин. „Пауку“, — ответил я и грустно засмеялся…

Почему такие мелкие юмористические замечания изымались при печати — непонятно. Как непонятно и то, почему было убрано дополнение к сноске: „Биштокутар — таджикская карточная игра. У нас она называется „английский дурак[27]“. Или, к примеру, в рукописях „ГАЗ-69“, автомобиль экспедиции, назывался „ГАЗ-51“ (и „ГАЗ-151“). То есть экспедиция в рукописях перемещалась не на джипе, а на грузовике.

Причина некоторых изменений понятна. К примеру, в описании подъема космического корабля Пришельцев для большей фантастичности первоначальное „Почти без шума, но из-под днища бил огонь“ было изменено на „Ни шума, ни огня, никаких признаков работы двигателей“.

Первое появление Пришельца в рукописи сопровождалось комментариями рассказчика, перекликающимися с размышлениями, Саши Привалова о столкновении с неведомым:

Я думаю, нелегко было бы сосчитать все романы и рассказы, которые были написаны о Пришельцах извне. Я читал очень много таких романов. Во многих из них пришельцы выглядели гораздо страшнее, чем тот, что стоял передо мной, но мне всегда было досадно за поведение тех людей, которые в романах сталкивались с гостями из Вселенной, мне казалось, что уж я бы, наверное, все сделал не так, как они. Но кто мог думать, что, сталкиваясь с Пришельцами, ты чувствуешь себя дурак дураком! Если бы мне сказали, что это — Пришелец, я, может быть, вел бы себя иначе, но ведь я даже не знал, что это! <…>

В первый момент я был убежден, что мне померещилось, потом сильно перепугался, решив, что это какое-то неизвестное животное, хотя, откровенно говоря, здравомыслящий человек сразу бы понял, что это не так. Но у меня не было времени рассуждать здраво.

Некоторые подробности не вошли в окончательный текст по вине тогдашних идеологов (и не только, от литературы).

Рассуждения о „телемеханических диверсантах“ и „кремнийорганических чудовищах“ дополнялись в черновиках рассуждениями о „космической водородной базе“ и „межпланетном шпионском центре“.

„Шуточки парней из авиаклуба“ первоначально именовались „военные шуточки шутят“ и даже „шуточки господ военных“.

В окончательном варианте рабочие были просто разочарованы („чая нет и не будет“), первоначально же: „Их выражения были ужасны. Назревала революция, но потом все как-то обошлось“.

О волнениях рабочих утром: „Володя попытался их успокоить, обещая к вечеру Стависского с консервами и керосином. Что он имел в виду, говоря о керосине, я не понял, но рабочие несколько успокоились и согласились ждать“.

Шофер Коля первоначально попал не в милицию, а в больницу, „лежал на койке и страдал от каких-то уколов“. Коля сетовал, что после его рассказа о происшедшем „доктора подозревают, что он напился, а в его положении (он только что закончил серию прививок против бешенства) это могло привести и не к таким последствиям. Но как он мог напиться, если сам отлично понимает, что после „бешеных уколов“ пить нельзя. Все было вот так как он говорит, и никто не верит, и права отобрали, и посадили сюда — колют ежечасно и грозятся сумасшедшим домом…

Начинался второй этап наших приключений — последствия. <…> я б этом рассказывать не хочу и не стану. Тут были и перекрестные допросы, и намеки, и врачебные освидетельствования, и подписки о невыезде, и прочие знаки внимания со стороны общественности“.

Впрочем, в одном из вариантов черновика в начале второй главы об этом все же рассказывается:

Об этом, собственно, уже писал какой-то Ж. Астанкинд в одном из прошлогодних номеров „Юного техника“. Не знаю, где О. взял материал. Отчет комиссии еще не закончен, а настоящих очевидцев было всего двое — я и Володя Луконин. У меня Ж. Астанкинд интервью не брал. Может быть, Володька?

Надо будет его спросить. Этот Астанкинд все переврал, на самом деле события разворачивались одновременно и гораздо проще, и гораздо сложнее. Взять хотя бы историю с исчезновением Стависского — ведь нас обвиняли в убийстве! Сначала в неумышленном, а потом, поскольку мы настаивали на своей версии и говорили только правду, то и в злонамеренном. „Что вы сделали с трупом убитого?“ Месяц нас держали в Самарканде, взяв подписку о невыезде, пока не приехала комиссия и не нашли дневник „убитого“. За создание этой комиссии я должен благодарить профессора Никитина. Он был, пожалуй, первым человеком, который поверил правде, хотя мне и пришлось для этого написать ему четыре письма на десяти страницах каждое. Очень трудно в таких случаях убедить человека, что ты не сошел с ума и не пьешь запоем. Даже такого человека, который знает тебя восемь лет и, смею надеяться, только с хорошей стороны (у Никитина я пять лет учился в университете, три года в аспирантуре и год работал в его отделе). Правда, как я потом узнал, и в суде нашелся человек, который говорил, что все это слишком необыкновенно, чтобы быть ложью. Он говорил, что если бы мы с Володей действительно убили своего начальника (что само по себе сомнительно), то в оправдание придумали бы историю попроще. Только благодаря этому члену суда мы не попали в КПЗ и отделались только подпиской о невыезде.