Маски - Андрей Белый

– Коли ночью сегодня, товарищ Торборзов, – оскалился Тителев, – что, то – ракетою дерну вам: с крыши… Валите тогда через Психопержицкую: в сломины; сталелитейщикам роздано?

– Роздано: в двадцать минут душ пятнадцать при бомбах слетится…

– Не думаю, чтобы сегодня, а все же: чуть что, – так? Торборзов, – как не было.

Тителев, локти расставив, схватись за подмышки, откинулся, переблеснул тюбетейкой; и, выставив красный жилетец, зевнул в дико-сизые стены, оглядывая Никанора, решавшего смутный вопрос, все недели тревоживший:

– Кто ж поручитель? Цецерко-Пукиерко?… В сущности, – новый полон?

Над окурком тиранничал: рвал и разбрасывал. Тителев, пряча портфели, портфель показал:

– Тут бумажки, которые ну-те, щипали из томиков вы в Табачихинском… Целы… Коллекция… Вам – не отдам; брату ценный подарок, – не вам.

В каждой хватке – орудие, в поте лица передуманное.

– Ну, а я, – Никанор; и – пошел.

Ему Тителев – вслед:

– Вы – окурки, окурки-то: вы их берегите-ка: торжище… – он показал на рассор. – Да вам, может, монет?

Никанор, разъерошенный, – взаверть:

– Как видите: сыт я по горло; обут и одет, – руку сунув в жилетный карман, перебренчивал, точно полтинниками, пятаками своими.

– И то: у меня куры тут, – перебренчивал он, – не клюют…

В коридор.

– Ну, – как знаете!

Тителев точно ломотой суставов страдал: простонал, по-тому что сквозь вой снеговой он расслышал, как – в стены бросается белое поле, дверями шарахая, точно оттяпывая толстой пяткою; вот «он» войдет, колыхаяся зобом – сееброволосый, под бременем болей заохавший.

– Он —

– Химияклич —

– старик!

И сжимая в грудях кулаки, он попросит опять, как просил уже (громким, грудным человеческим голосом), чтобы открытие взять от профессора, – ясным профессору сделавши; долг его силу открытия делу рабочего класса отдать; это дело Терентий Тителев, убегая в Лозанну, «старик», как ребенка, в колени сложил.

Если бы только «старик» догадался, – открытие уже в руках?

Почему утаил перед партией?

Интеллигент с сантиментами —

– Терентий Тителев!

Если старик догадается?

И – из бессмыслиц, качающих все, что ни есть под окном, чтобы все, что ни есть, разорвать, – человеческий голос:

– И «т ы» – меня бросил?

– И «т ы» – отступился, товарищ, друг, брат!

Если он, даже он зашатался, так – что же Леоночка!

«Бац» – крыша —

– «бац!».

И Леоночка

В двери – Леоночка!

Видела профиль его удлиненный и волчий: прижатые к узкому черепу уши; и нежною жалостью все передернулось в ней: он – овца в волчьей шкуре, которая травит… волков!

И, подкравшись, погладила:

– Брось ты, – Лизаша!

Но – знала: «овца» разнесет все препоны; ее разнесет, коли что!

– Ты бы лучше постукала мне!

Узкогрудой дурнушкой, бровки сомкнув, села; целилась в текст; дрезготнул «Ундервуд»; перещелкивали, как зубными коронками, клавиши; буквы плясали вприсядку.

И вдруг перестал: не слышался щелк.

Как вода рвет плотину и сносит стога с берегов, та, неслась она в прошлое; под неосыпные свисты; там пырснью отсвистнулся Козиев Третий, как занавес сорванный, из-под которого старая драма, – в который раз – пусто разыгрывалась; перед ней – промелькнули —

– Анкашин Иван,

– Кавалевер,

– Мадам Эвихкайтен!

Терентий же Титович, лежа на старом диване, наискивал лбом – не глазами, закрытыми книгой, которую, лежа проглядывал он; он ей – «муж».

Приподнялся на локте с дивана потертого-

– Что ж ты не пишешь?

Да как ей писать?

«Он», «отец» – невидимкою!

Мрак, одев фрак, из угла выступает двумя черно-синими баками, а не заостренными бронзовым черчем теперешней, перекисеводородной своей бороды, но все с тем же цилиндром; его громкий голос, – родной, – как густой фисгармониум.

Он в ней живет темпераментом негрским: она ж – негритянка!

– Опять все напутала?

И над машинкою, – клок бороды, желтой, шерсткой: е бронзовой!

– Нет, я уж сам!

Негритянские полчища

Двери остались открытыми; видели: Терентий Титович в тускленьком свете стоял – руки в боки, вперясь бородою в колпак «Ундервуда»; снял, сел; чистил клавиатуру; нацелился в текст; двумя пальцами задроботал.

Завернулась она от него занавесочкой черной; сугробы острились серебряно в голубоватом растворе; и – думалось: неописуемый ужас прошелся меж ней и отцом – вот уж два половиною года.

Из ротика – быстрый дымок; окно желтое из кабинета стреляло квадратами света; и крест проморчил в снега за окном; но в кресте теневом – вдруг очком встарантил… Никанор: точно сыщик!

Язык показала в окно; и – упала на черное кресло, чтоб Желтым ужасным пятном вырезаться с него:

– Знать, преступник: отец, – до рожденья!

Упала: но пав, раскосматясь, вскочила; и – бегала в Желтом халатике с крапами, в воздух стреляя дымками.

В открытых дверях кабинетика лихо могучие плечи упо-рились, жестко усы подымались; трещал «Ундервуд»: —

– тах-тах-ах!

Пусть «отец», изживающий высшие чувства свои детородными органами, – каторжанин! Пусть он гримасирует рожей, надетой на духе мятущемся, – пусть! И на ней – его маска: распухшие губы!

Преступны и он, и она – до рождения, – в мире, преступном еще – до творения!

____________________

Агния, злая, беззубая, сунулась в дверь перевязанным ртом:

– Самоварчик-то – вздуть?

– Как вот это морщавое тело, душа у меня!

Верещало: за окнами.

И полосатою шапочкой цвета протертых каштанов и желтым капотом в подушку зеленую коврика карего с креслица черного грохнулась.

Из-за окна бирюзовый прорыв, скалясь желтою тенью и черною тенью, – сквозь серые, бледные, бирюзоватые и серебристые прорвины фосфорами улепетывал, силяся с оси сорваться, как лошадь с оглоблей.

И вдруг: —

– как рукой теневой, по головке погладило

облако черное —

– скрылась луна.

Ей казалось, что это погладила черная тень деревянного негра, – того, под которым валялась на шкуре малайского тигра она. Ночь смыкала свои негритянские полчища.

Братец, сын?

Черненький котик с подушки ей руку царапал:

– Брысь, брысь!

И ногой оттолкнув Владиславика, стрелками глазок нацелилась, припоминая тот самый (увидела перед «тем самым») свой сон, —

– как явился чернявый мальчишка во сне; он с кривою улыбкою (и Владиславик, когда остаются вдвоем, улыбается так) – ей протягивал ножик: «Ножом ты его» – Показалось: «Ножом ты – отца»; оказалось: «Ножом ты – меня!»

Еще вспомнилось: видели ж лужицу крови пред дверью отцовской квартиры; и видели, как незадолго до этого сел черномазый мальчишка пред дверью.

Расслышалось, как, прилетевши к окну, Вулеву с Мер-дицевичем, с Викторчиком, с Эвихкайтен, —

– Ссс… Слушайте!

– Ссс… ссс… ужассно!

– Сс… С ней!

Снег!

Так во сне приходил до рождения к ней Владиславик с ножом, чтоб… его она… этим ножом, если он в ней посмеет зачаться; им в ней преступленье оформилось; так из нее он вломился насильно из бреда кровей – в эти комнаты; он не рожденец, – а – взломщик; и ей с ним конфузно вдвоем: может, – вырастет серебророгий такой же; и —

– кто же он ей? —

– Сын… по матери!

– Брат… по отцу!

Уронив подбородок на пальчики, с ненавистью на мальчишку глядела, своим животом, растирая ковер и бодаясь ногами, расставленными, точно кошка, которая кинется – вот: расцарапать мышонка!

А он, точно старец, с карачек косился, ее урезонивая:

– Успокойтесь, пожалуйста: вы, – как вас звать-то, – мамаша, сестрица?

И – в двери сигнул Никанор.

– Леонора Леоновна, – так чч-то!… Я вижу… Я… я… Вы – меня… Происходит недоразумение: я – объясниться пришел.

Но увидел, что – кинется, прыг от нее, защищаясь ладонями и закрывая собой Владиславика:

– Нет, нет… Не буду… Я, собственно, даже совсем не о «том»…

Вдруг:

– Отдайте мне – эдак-так, – и к Владиславику, – «шишика»: я ведь могу его взять к себе; вам все же – некогда; и – эдак-так – и наставник; так чч-то: на бульвар поведу; и – там всякое… Я…

А она с живота, – к финтифлюшкам, калачиком ноги, спиной к Никанору:

– Вы… вы… вы ведете себя, как мой враг; и вы – враг-враг-враг!

Затрепетал подбородком и штаниками:

– Леонора Леоновна, – я ли ваш враг?

А фальцет «Ундервуда», который надзекивал громко, всхрапнув, оборвался; и, – клин бороды над ним выставился.

– Вы с добрыднями вашими вертитесь между ногами, мешаете мне добродетелями, донкихотствами!…

– Вы что же выдумали? – с перефырками он. – Добродетелен?… Я?!?

Быстрым корпусом бросился к ней – на аршин:

– Я же… Я непорядочность сделал – такую, что вам и не снилось!

Гримасу состроивши, подал – ладонью: с бородки – под носик:

– Терпеть не могу добродетели, – взвизгнул, как будто накрыв ее в добром поступке, летел, размахнувшись, на дверь, чтоб… прирезать за дверью кого-нибудь.