Тайна королевы - Мишель Зевако

Так миновала неделя. Подозрения Вальвера рассеялись — или же уснули. На протяжении этих семи дней он постоянно был начеку, внимательно приглядывался ко всему вокруг, вслушивался в самые невинные разговоры, однако не заметил ничего подозрительного. Размеренная и монотонная жизнь герцогини протекала на виду у всех; она ежедневно принимала множество посетителей, иногда сама выезжала с визитами и постоянно занималась благотворительностью. Служба Вальвера ничем не отличалась от той, которую ему пришлось бы нести, поступи он к господину де Гизу, принцу Конде или королю. Хотя, пожалуй, служи он вышеуказанным господам, ему иногда приходилось бы выполнять разнообразные поручения, тогда как здесь об этом поручениях приходилось только мечтать.

Итак, подозрения оставили его, а предчувствия улетучились как дым. Надо признать, этому немало способствовало отношение герцогини к той, кого он по-прежнему обожал. Ну, скажите по совести, в чем можно подозревать женщину, которая добра и великодушна со всеми, с кем сводит ее судьба? С тех пор, как он стал принадлежать к дому герцогини, он не менее сотни раз убеждался, что ни один проситель, взывавший к милости ее высочества, не был обделен вниманием этой удивительной женщины. Она всегда была готова дать денег или помочь как-то иначе. К тому же, хотя сам Одэ об этом и не догадывался, он, как и все, кто окружал герцогиню, постепенно подпадал под влияние особого обаяния, присущего госпоже де Соррьентес, и того поистине необъяснимого превосходства, благодаря которому она воздействовала на всех без исключения — будь то вельможа с двадцатью поколениями предков или же нищий оборванец. И неприметно, но неуклонно он становился таким же фанатичным сторонником герцогини, каким был д'Альбаран, и уже не вспоминал, что совсем недавно он сомневался, стоит ли вообще ему поступать к ней на службу, несмотря на предложенные ею блестящие условия.

Теперь, когда изменения, происшедшие в душе Вальвера, стали почти необратимыми, мы позволим задать вопрос, совершались ли они сами по себе или же во исполнение воли могущественной герцогини?

Де Соррьентес была не из тех, кто легко выдает свои чувства и замыслы. Несомненно, она давным-давно научилась придавать своему лицу любое нужное ей в данную минуту выражение — от надменного и бесстрастного до внимательного и заинтересованного. Однако мы дали себе труд внимательно понаблюдать за ней, и на основании множества взглядов, обращенных к Вальверу, а также к Мюгетте-Ландыш, то есть к дочери Кончини, пришли к выводу, что относительно обоих молодых людей у герцогини имелся вполне определенный, тщательно выношенный план, к исполнению которого она уже приступила. Бесспорно, герцогиня пользовалась неограниченным влиянием во всех кругах общества, и не приходилось сомневаться, что она доведет свой замысел до конца, какие бы силы тому ни воспротивились.

Но для этого ей нужно было завоевать доверие Мюгетты, в чем, как мы видели, она блистательно преуспела. Равным образом ей была нужна и преданность Вальвера — абсолютная, слепая преданность человека, готового ради нее на любую жертву. Здесь она пока еще не могла торжествовать победу, но чувствовала, что с каждым днем юноша все более подчиняется ей и недалек тот час, когда он, лишившись собственной воли и мыслей, превратится в послушное ей орудие. Казалось, все вокруг — сознательно или невольно (если говорить о Мюгетте-Ландыш) — способствовали герцогине в осуществлении ее планов относительно Вальвера.

Как ни странно, сам Вальвер совершенно ничего не замечал и, несмотря на то, что прежде испытывал неосознанное недоверие к своей новоявленной хозяйке, теперь гнал прочь любые подозрения на ее счет.

Почему эта женщина никому не открывала своих намерений? Могли ли навредить молодым людям ее замыслы? Потерпите, читатель, скоро все станет ясно. Ну, а пока вернемся к Вальверу и его возлюбленной.

XVI

ОБЪЯСНЕНИЕ

После первой же недели службы у герцогини в Одэ де Вальвере произошли разительные перемены. Они были очень значительны, если судить по тому, что он говорил себе:

— Какой же я был глупец! Что за дурацкие мысли лезли мне в голову! Герцогиня — самая честная, самая порядочная, самая благородная женщина в мире. Остается только желать, чтобы наши могущественные вельможи были хоть чуть-чуть похожи на эту испанскую принцессу. В государстве сразу бы стало меньше несчастных и обиженных, несправедливо лишенных куска хлеба, а страждущие перестали бы вызвать к Небу, не найдя утешения на земле. Я буду служить ей до конца дней своих, моля Господа всемерно увеличить отпущенный мне срок. Я никогда не оставлю ее службу по собственной воле, и сделаю все, чтобы мною были довольны и не отослали меня прочь. А раз так — зачем медлить и откладывать свое счастье? Надеюсь, что я заслужил свою награду — любовь прекрасной Мюгетты… Да, при встречах со мной она ведет себя весьма сдержанно, даже холодно, но ведь именно так и должна держаться любая уважающая себя девушка. Вот только любит ли она меня? Черт побери, надо наконец прямо спросить ее об этом, иначе, как говорит Ландри — а ему никак нельзя отказать в здравом смысле, — я так никогда этого и не узнаю. Значит, не позже, чем завтра, я задам ей этот вопрос, а там будь что будет.

Следующий день был воскресный, однако это не помешало Мюгетте в обычный час прийти к герцогине; как всегда, она несла с собой охапку цветов. Разумеется, она надела праздничное платье, отчего выглядела еще прелестней, чем всегда.

Удалившись к себе, ибо этот день был у него свободен, Вальвер из окна своей комнаты наблюдал за девушкой. Заметив, как она вышла из дворца и направилась к воротам, он стремительно сбежал с лестницы и бросился на улицу: решительный шаг должен был быть сделан сегодня. Вальвер нагнал девушку, когда та успела сделать всего несколько шагов вдоль улицы Сен-Никез.

Увидев рядом с собой Вальвера, Мюгетта нахмурилась, что являлось верным признаком ее недовольства.

Набравшись мужества, Вальвер робким, исполненным величайшей почтительности тоном, спросил:

— Не позволите ли вы мне проводить вас до улицы Сент-Оноре?

Чтобы попасть на улицу Сент-Оноре, надо было идти по улице Сен-Никез и никуда не сворачивать, так что отказ, в какой бы мягкой форме он ни был высказан, мог быть расценен только как нарочитая грубость. Поэтому она просто кивнула в знак согласия. Она видела, что молодой человек необычайно взволнован, и сразу же догадалась о причине его волнения. Будучи чистой и невинной девушкой, это прелестное дитя парижских улиц тем не менее отлично разбиралось во многих вещах (в которых, впрочем, зачастую знают толк даже воспитанницы суровых монастырских школ). Как мы уже говорили, улица Сен-Никез не принадлежала к числу оживленных; вот и сейчас она была пустынна и безлюдна. Внутренний голос безошибочно подсказал юной цветочнице, что именно на это и рассчитывал ее преследователь. Ускорив шаг, она мягко произнесла: