И снова уйдут корабли... - Леонид Почивалов

Неожиданно на набережной я встретил Бадигина. Упираясь руками в гранит парапета, он смотрел в просторы Двины, по реке гуськом шли суда, направляясь в порт. Константин Сергеевич был без головного убора, и ветер трепал его седые волосы. Должно быть, вспоминал полярный капитан прошлое. Отсюда, из устья Северной Двины, не раз уводил он корабли туда, на север, ко льдам.

Кивнул приветливо, увидев меня, рукой показал на парапет, мол, вставай рядом, вместе полюбуемся Двиной, красива, могуча река.

— Ну, что вы думаете о нашем первом дне? — спросил меня.

Я ответил. Он долго молчал, продолжая глядеть в просторы реки. Вдруг ворчливо обронил:

— Столько маринистов понаехало, а где они, книги о море? Целина для нас нетронутая. Как много еще не рассказано! — и мне показалось, что в голосе его прозвучала обида.

Утром я поехал в управление пароходства — договариваться о предстоящей встрече с моряками. На верхнем этаже нового высокого здания на берегу Двины в одном из кабинетов меня познакомили с Георгием Ивановичем Голубевым, по шевронам на рукавах кителя мне стало ясно, что передо мной капитан. Он тоже ожидал одного из руководителей пароходства, тот запаздывал, и мы разговорились, бок о бок прохаживаясь но мягкому ковру кабинета. Разумеется, сначала о погоде — хорошая осень стоит, но зима не за горами, а вот в Роттердаме, откуда Голубев только что вернулся, осенью даже и не пахнет, да и зим суровых там не знают.

— А что привезли из Роттердама?

— Трубы для газопровода.

— А судно какое?

Он подошел к окну, кивком головы позвал и меня:

— Вон оно! Взгляните!

Как раз напротив здания пароходства посередине Двины, носом на течение, стоял на якоре солидный белобортный сухогруз, с чуть скошенной трубой, элегантным рисунком палубных надстроек.

— Приличный кораблик!

Моя похвала ему была по душе.

— Двадцать тысяч тонн! — сообщил капитан, и в тоне его проступали горделивые нотки.

— И как же звать?

— «Влас Ничков».

— Ничков? Ничков… Кто такой?

— Был такой примечательный человек. Работал в Америке…

— В Америке говорите?..

Ах, вот где я слышал о Ничкове! Все в той же Америке! И вдруг вспомнился его портрет на стене торгпредства — умные ожидающие глаза, вглядывающиеся сквозь стекла очков поверх твоей головы куда-то в далекую даль… Ждал Ничков пароход, стал Ничков пароходом.

— В Америку ходили?

— Сразу же, как только подняли на судне флаг. Сперва зашли в Англию, потом через океан к американцам. Памятный рейс был. И в Лондоне и в Нью-Йорке поднимались к нам на борт те, кто знал Ничкова, останавливались возле его портрета в кают-компании, клонили головы. И тогда мы поняли, что значил Влас Ничков, именем которого назван наш корабль. Вроде бы он, как капитан, продолжал водить сквозь вражду и непогоду отважные конвои, спасая проложенную когда-то дорогу между Западом и Востоком.

Я представил приход «Власа Ничкова» в Нью-Йорк. Столпившиеся возле берега, похожие на кладбищенские обелиски, коробки небоскребов… В одном из них на восемнадцатом этаже ничем не отличное от других, за зеленоватым солнцезащитным стеклом окно кабинета, в котором работал Ничков. Устав от дел, он временами подходил к окну, тянул взор к океанскому простору… Ждал белого парохода, который придет от берегов Родины: вот и пришел все-таки.

— Недолго довелось «Власу» стоять на вахте конвоев… — продолжал Голубев. — Наше судно было последним, которое зашло в американский порт за купленной нами пшеницей. Дорогу в Америку другим судам из СССР отрезало эмбарго на продажу пшеницы, наложенное президентом США.

Голубев, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

— Глупость все это! Глупость и вздор! Расчет на слабонервных. А нас этим не возьмешь.

Я взглянул на литую капитанскую фигуру, на его крепкий подбородок, поймал прямой взгляд его спокойных светлых глаз. Л ведь действительно не возьмешь!

За окном в утреннюю осеннюю дымку, повисшую над рекой, впечатывались решительные очертания могучего судна. Казалось, что оно и его капитан сработаны из одного надежного и крепкого материала.

Пришел хозяин кабинета. С Голубевым разговор предстоял подольше, поэтому начал с меня:

— Значит, так… Одна ваша группа поедет на третий причал, там стоит лесовоз, другая на пятый…

Прощаясь со мной, попросил:

— Вы уж, пожалуйста, передайте товарищам писателям, чтоб они с морячками посвободнее. Морякам интересно увидеть живого писателя, послушать его. Расскажите что-нибудь такое, что они не знают.

Я попал в группу, которую направляли на только что вернувшийся из дальнего и долгого рейса большой морозильный траулер. В столовой команды собралось довольно много народу.

Прибывших усадили за накрытый красным сукном стол президиума.

— Товарищи! У нас сегодня дорогие гости, московские писатели, — сказал первый помощник капитана. — Попросим их, так сказать, поделиться…

— Но сперва вы сами расскажите немного о себе, — попросил один из нас.

— Ну, хотя бы, откуда сейчас пришли? Как проходил промысел? Было ли что необычного? Что-нибудь такое… — поддержал я.

В зале блеснули усмешки:

— У нас каждый день «такое-этакое».

— Ну, например? Что особенно запомнилось? Ну?!

Зал минуту посмеивался, шушукался, должно быть, удивляясь наивности наших вопросов.

— Ну, например, случилось в рейсе ЧП, — начал помполит. — Норвежский траулер в Атлантике спасали. И при этом сами чуть не хлебнули водички…

— Было дело… — сказал сидящий в первом ряду бородач, морща лицо улыбкой, выразительно почесал затылок.

— Расскажите!

Мы просидели в столовой команды до вечера. Это была памятная встреча — моряки разговорились, столько нам порассказали и «такого» и «этакого», что мы рты пораскрывали. И, честно говоря, не выполнил я данное в пароходстве обещание: рассказать морячкам «что-нибудь». Мы слушали и слушали, а на свои рассказы времени уже не осталось.

— Как же так… — встревожился помполит, — Выходит, «культурное» мероприятие у нас не состоялось.

— Состоялось! — заверили мы его. — Лучшего и не придумаешь!

С причала в город нас доставлял портовый катер. Молодой моторист по пути нам объяснил:

— Видите причал слева? Там во время войны швартовались суда конвоя, принимали танки. А вон там, за тем сухогрузом, был лесной причал. Союзникам нашу древесину отгружали…

— Откуда вы все это знаете?

— А мой отец в войну здесь крановщиком был.

От причала к гостинице мы шли пешком. Двина светилась огнями стоящих и идущих кораблей. Огней было так много, что казалось, будто там, на реке, начинались кварталы еще одного города.