Чудовы луга - Ярослава Кузнецова

Предзимье тянулось вторую неделю, по небу гуляли тучи, по болотам — туманы, днем моросило, к ночи влага превращалась в иней и округа обнадеживающе белела. К утру все таяло, и начиналось по новой: слякоть, серость, морось, озноб. Снегом даже не пахло.

Парни пили, мерзли и роптали.

— Он чокнутый совсем, — бубнил Щавлик, пристраивая поближе к огню ноги в берестяных опорках. — Зачем только поехали за ним… Снег до Юля может не выпасть, что, так и куковать тут? Сидел бы я сейчас у Маруши на печке…

— Тебя никто не держит, — буркнул Заноза. — Сваливал бы вместе с Огольцом.

Два дня назад Рыня Оголец ушел сам и увел еще троих. Исходу предшествовали ссора и мордобитие. Рыня и его подпевалы объявили Кая нетварью и колдуном, который завел их в глушь, чтобы скормить чуди. Они вооружились горящими ветками и поискали Кая вокруг лагеря, дабы опередить и прищучить, но по темноте не нашли. Потом поиски Кая перешли в поиски жбанчика с арварановкой, припрятанного Клыком для обряда, и тоже успехом не увенчались. Клык наотрез отказался признаваться, где спрятал жбанчик, парни до утра выясняли, кто самый подлый негодяй, а с рассветом Рыня с подпевалами, утерли юшку, собрали манатки и отчалили. Кай обнаружился только к полудню, отмахнулся от Занозы, поредевший отряд пересчитывать не стал, погрел руки над углями, отказался от еды и снова ушел бродить по островку.

— А Оголец, может, и прав, — бубнил Щавлик. — Снега нет, Шиммеля нет, зато чудь обнаглела, на сухое вылазит. Сегодня шуганул парочку от землянок. Это Вентиска их приваживает.

— Чудь огня боится, — неуверенно сказал Заноза.

— Хрена она боится. — Мрачный Клык задвинул поглубже в костер прогоревшее бревно. Сырая кора зашипела, повалил белесый дым. — Вот как заплюют нас из темноты стрелками своими, поглядим, кто кого боится.

Бывалый Клык держался дольше всех, но и он начал сдавать. Заноза поерзал на чурбачке — зад ныл, спину ломило, замерзший тыл, обращенный к лесу и болотам, уязвляли воображаемые стрелки.

— С нами он не ест, не спит, — гнул свое Щавлик. — Потому как чудь его кормит, и гнездо ему свила из травы сухой Как туман находит, так чудь вылезает и Вентиске жрачку несет. Видел я то гнездо, люлька такая из мха, травы и веток. Под обрывчиком!

— С чего ты взял, что он в ней спит? — нахмурился Заноза, шевеля под курткой лопатками.

— А кто? Там чудовых следов полно вокруг, а гнездо само большое, не по росту чудикам. Для Вентиски вили, зуб даю. Где он тогда ночует, скажи мне, а?

— Почем я знаю, может, он не спит вовсе.

И не ест, ага. Вторую неделю.

— Насулил золотые горы. — Репа, до того молча вертевший ножом дырки в поясе, поднял замотанную в капюшон голову. — Приманил нас как перепелок. Слушьте, парни, мож того? Пристукнем его, покуда не поздно? Зачем нам чудий выродок?

— Он не чудий, а шиммелев! — поправил Заноза, стараясь не подать виду, что испугался. Пристукнут Кая, там и до Занозы дело дойдет — кто Вентиску с ребятами свел?

— Наболтал, а вы поверили.

— Ты тоже поверил.

— Ну и я вместе с вами. Уж больно складно врал. На золоте есть, на бархате спать…

Не сулил он ничего, подумал Заноза, но благоразумно промолчал. Это ты, Репа, сам себе насулил. А теперь виноватого ищешь.

— Говорил я уже, — Клык зло сплюнул в огонь. — Было дело. Я под стол пешком ходил, а помню хорошо. Вся округа шумела. Что кавенову женку Шиммель обрюхатил, когда она ватаге попалась, вместе с поездом свадебным. Потом баба то ли родами померла, то ли Кавен ее кончил, вместе с дитем, тут уже разное болтали. А Вентиска аккурат по возрасту подходит.

— Да услышал где-то и примазался, — фыркнул Репа. — Наживка на дурней нужна? Нужна. Мы и клюнули.

— И сожрут нас с потрохами, — торжественно заключил Щавлик и чертыхнулся, вскочив — от правой опорки повалил дым.

Помолчали, слушая шипение и проклятия Щавлика, пинающего сырой растоптанный мох. Заноза ерзал на чурбачке.

— С другой стороны, — протянул Клык, — Хотел бы он нас скормить — давно бы скормил. Вторая седьмица на исходе. Ждет он чего-то. А чего здесь можно ждать?

Заноза с уважением посмотрел на Клыка. Варит котелок у парня. Действительно — наглая чудь могла бы их давно стрелками перещелкать, по одному, если б захотела. Если б Кай захотел. Ан нет, ждет, бродит, у дуба страшного сидит. Значит, не врал. Таки Шиммеля ждет.

— Пойду лошадей гляну. — Заноза встал, растирая поясницу. От бездействия и холода все тело затекло.

Он вышел из круга света в мокрый мрак, мимо землянок, крытых ветками и дерном, к навесу. Заслышав шаги, лошадки зашевелились, зафыркали, потянули морды через хлипкую загородку. Среди темных морд одна белесо светилась в ночи — каева сивка ткнулась мягким храпом Занозе в ладонь. Тот скормил кобылке припрятанный с ужина сухарь, погладил ее по носу. От лошадей тянуло теплом, хотелось втиснуться между ними и заснуть. Но спать стоя Заноза не умел, а в сырую вонючую землянку надо забираться всей гурьбой, иначе сдохнешь от холода.

Он вздохнул, поежился, потер ссутуленные плечи и побрел в темноту, от ствола к стволу, ощупывая их протянутой рукой. Другой рукой он прикрывал лицо от веток.

Рыжее пятно костра осталось за спиной, глаза кое-как научились отличать черное от непроглядно-черного и черно-серого. Под подошвами чавкало, над головой тяжело волоклось беззвездное сизое небо. По вершинам потянуло ветром, и воздух стал свежее.

Рука не нащупала ни стволов, ни веток, Заноза почувствовал подъем и остановился. На краю слуха что-то звякало печально и сипло, словно дух сгинувшей скотинки заблудился во мгле. Перед глазами плавала и ветвилась чернота.

Что-то коснулось лица, погладило — нежное и влажное, как рука призрака. Пахнуло прелью.

Заноза подскочил, мгновенно облившись потом, треснул себя по щеке изо всей силы. Пальцы опутало волглое, прохладное, невесомо упало на голову. Саван утопленника! Заноза взвыл, судорожно стряхивая невидимые путы.

— Ай-ай-ай, спасите меня! Господи помилуй, ой-ей-ей!

Бродячая скотинка зазвякала колокольцами теперь уже повсюду, потом хрипло расхохоталась:

— Заноза, успокойся! Это лента с дуба на тебя напала, ты ее оборвал.

— Вентиска? — голос у Занозы дрожал.

— Я, кто же еще. У тебя под ногами ствол поваленный. Кувыркнешься. Обходи слева.

Заноза, испуганно таращась в темноту, двинулся налево, на голос. Это всего лишь сгнившая лента с дуба, одна из многих, которыми увешаны ветви. И бронзовые колокольчики — подношения Шиммелю с тех времен, когда люди помнили, где лежит кровожадный верейский лорд. Ленты тканы из хорошего льна, дождь и ветер портят их намного медленнее, чем живую плоть.