Улица Полумесяца - Энн Перри

Казалось, прошла целая вечность до того, как Мейбл явилась за зов, но зато она сразу принесла поднос с горячим чаем. Горничная поставила его на столик возле кровати и раздвинула шторы, впуская солнечный свет. Все это подействовало на пожилую даму как своеобразное успокоительное. Спальня наполнилась прозаичными дневными звуками: уличным шумом, цокотом лошадиных копыт, гомоном людских голосов, лязгом упавшего ведра и девичьим смехом.

Может, все-таки ей удастся удержать ситуацию под контролем?

С тех пор как Кэролайн вернулась из театра, рассказав о знакомстве с Сэмюэлем Эллисоном, прошло уже восемь дней.

Завтрак прошел нормально – это выражалось в том, что трапеза проходила почти в полном молчании и уединении, не считая Кэролайн. Да и сама миссис Филдинг выглядела отстраненной и необычно погруженной в себя. Иногда взгляд ее становился откровенно несчастным, что казалось совершенно неподобающим для женщины ее возраста, у которой осталось мало преимуществ, кроме добродушия, умения достойно держать себя в любом обществе и способности вести хозяйство. Но поскольку о хозяйстве при скромном актерском житье говорить особо не приходилось, а в светском обществе она больше не вращалась, то единственной ее ценностью оставался добродушный характер.

Однако настроение хозяйки дома этим утром выражалось и в волнующем и малопривлекательном самодовольстве, словно она узнала нечто забавное, чем не желала поделиться. А это выглядело еще более неприлично. Молодая женщина могла бы еще не знать, что такое поведение неприлично, но ее еще можно было наставить на путь истинный. Однако для женщины, имевшей внуков, такое поведение было просто постыдным.

Причина этого самодовольства прояснилась в середине дня. К ним опять заявился Сэмюэль Эллисон. Кэролайн не хватило ума избавиться от него даже после предупреждения Марии, а сам он, похоже, начисто не воспринимал никаких намеков или советов, даже самых очевидных. На этот раз он принес букет цветов и коробку бельгийских конфет. Подарки якобы предназначались старой миссис Эллисон, но та прекрасно поняла, что на самом деле они покупались для Кэролайн, хотя правила этикета не позволяли мужчине прямо сказать об этом.

Старая дама приняла цветы и конфеты как должное в прозаичной манере и даже с ехидством подумала, не велеть ли горничной сразу унести их наверх в ее комнату, чтобы Кэролайн вовсе ничего не досталось. Но она не сделала этого и потом только злилась на себя за недостаток смелости. Ведь так она могла бы одним махом отомстить и бывшей невестке, и ее новому другу.

Еще до подачи чая Сэмюэль получил всю положенную долю гостеприимства, и пожилая леди уже подыскивала предлог, чтобы удалиться. Для этого подошла бы головная боль или любое другое легкое недомогание. Но в этом случае, естественно, ни Эллисон, ни миссис Филдинг не стали бы уговаривать ее остаться с ними, и именно поэтому в ней сработал своего рода инстинкт самосохранения. Находясь с ними в гостиной, она могла хотя бы в какой-то степени контролировать события. Сэмюэль едва ли станет раскрывать какие-то тайны в ее присутствии. Да, какие бы мучения Мария ни испытывала, ей определенно лучше было остаться. Она не могла позволить себе удовольствия бегства.

После очередного обычного обмена любезностями Кэролайн попросила гостя рассказать о том, как проходила его юность в Нью-Йорке.

– Я не представляю, как вам с матушкой удалось выжить, ведь вы были совершенно беспомощны в чужом городе, переполненном переселенцами, многие из которых не имели ничего, кроме надежды на удачу, – с искренней озабоченностью произнесла она.

– Наша надежда подкреплялась желанием работать, – ответил Эллисон, – работать целыми днями и даже по ночам, пока еще оставались какие-то силы. И говорили там все на множестве непонятных языков…

– Вавилонское столпотворение, – выразительно заметила старая дама.

– Безусловно, – согласился гость, с улыбкой взглянув на нее, а потом вновь посмотрел на Кэролайн, – но поразительно, как хорошо можно понять людей, если вас объединяют сходные чувства. Мы все жили надеждами и страхами, иногда голодали, иногда радовались, тосковали по далекой родине или…

– Мне думалось, что вы родились уже там! – опять вмешалась миссис Эллисон.

– Да, – признал ее новоиспеченный родственник, – но моя мать очень страдала из-за того, что ей пришлось покинуть привычный мир и начать жизнь заново на пустом месте среди чужеземцев.

Мария мысленно отругала себя последними словами. Ужасно, как она могла сморозить такую глупость? Ситуация и так опасная, а она превратила ее едва ли не в катастрофу! У нее похолодело в животе, и она с трудом подавила охвативший ее страх. Не выдало ли ее выражение лица? Неужели он все знал?

Сэмюэль смотрел на нее с обычным самодовольством и добродушием. Ей не хотелось встречаться с ним глазами.

В разговор вмешалась Кэролайн, и старая дама впервые порадовалась ее бесцеремонности.

– Не могу даже высказать, как я восхищаюсь ее смелостью, – сердечно произнесла миссис Филдинг. – Как страшно и в то же время радостно слышать историю таких отважных людей! Признаюсь, что это побуждает меня задуматься о ничтожности собственной жизни.

О господи, вот уж умница Кэролайн! Как она не побоялась проявить такую проницательность? Как посмела так изящно выразить сочувствие к Элис и другим страдалицам, к Элис и к самой Марии?

Комната начала расплываться перед старческими глазами миссис Эллисон. Кровь бросилась ей в голову, руки похолодели, а в животе, казалось, плавилась ледяная глыба.

– Благодарю вас, – мягко сказал Сэмюэль, задержав взгляд на лице хозяйки дома. – По-моему, она была удивительной женщиной. Я всегда так думал… но я же любил ее… – Он резко прищурился. – Хотя я уверен, что здесь у вас тоже происходило много замечательных и волнующих событий… Похоже, я только и делаю, что говорю о себе. – И американец с легкой укоризной покачал головой. – Прошу вас, расскажите мне о том, что происходило в Англии в годы моего отсутствия. Мне кажется, что новости о нашей жизни долетали до вас чаще, а мы там пребывали почти в изоляции. Просто ради выживания нам приходилось отдавать все силы собственным делам. Да, я родился в Америке… и там же воспитывался, но корни мои в Англии. – Откинувшись на спинку кресла, он повернулся к миссис Эллисон: – Что же происходило здесь, в центре мировых событий, пока я рос на краю света в Нью-Йорке?

Он ждал ответа именно от нее. И Мария должна была ответить, должна была направить разговор в безопасное русло. Оживить в памяти интересные моменты истории, происходившие в Лондоне и во всей стране. Только не вспоминать о домашней жизни, никаких семейных воспоминаний! Все довольно просто.

Следуя прихотливой избирательности памяти, старая дама поведала гостю о множестве самых разных событий. Сэмюэль слушал ее с откровенным интересом.

– На самом деле, по-моему, это случилось за год до того, как преставился старый король Вильгельм[31] и на престол взошла королева Виктория, – с некоторым сомнением заключила пожилая женщина. – Тогда еще Веллингтон[32] подал в отставку.

– Я не знал, что герцоги могут удаляться от дел, – заметил Эллисон, – мне казалось, все их титулы пожизненные.

– Герцогом-то он остался, – презрительно бросила Мария, – но отказался от поста премьер-министра.

Сэмюэль покраснел:

– Ах… ну да, конечно. Не он ли победоносно командовал сражением при Ватерлоо?

– Разумеется, именно он, – согласилась старая леди, заставив себя улыбнуться. В конце концов, ей удалось выйти на относительно безопасную тему. – Многие сейчас живут, ничего не зная о войне, – горделиво добавила Мария.

Эта мысль поразила ее саму, и она с невольной гордостью вздернула подбородок.

Гость смотрел на нее с живым интересом, ожидая продолжения.

Но то были времена ее юности, и воспоминания о ней терзали душу пожилой дамы. То было в другой жизни, с другими людьми, когда сама она была невинной девушкой, полной надежд, что было невыносимо вспоминать, зная о том, что произошло потом. До настоящего момента ей и в голову не приходило задуматься о том, какие ужасные, неприкосновенные тайны могут скрываться в жизни других женщин, за благопристойными масками их нынешнего спокойствия. Хотя, может, и никаких. Может, она единственная живет с этим тяжким грузом. Тишина становилась все напряженнее, и миссис Эллисон начала замечать врывающиеся с улицы звуки голосов, топот и грохот лошадиных упряжек. И опять именно Кэролайн удалось разрядить возникшее напряжение.

– Мне известно лишь то, что происходило, по-моему, во время правления Вильгельма Четвертого с ирландцами[33], – сказала она. – Множество людей тогда бежали из Ирландии в Америку. Мне кажется, вы могли даже знать кого-то из них.

– Конечно. – Глаза Эллисона исполнились сострадания. – Не могу сказать, много ли их достигло Нью-Йорка, но мне вспоминаются их изможденные лица, одежда, висевшая на них, точно на вешалках, усталые глаза, озарявшиеся лишь слабой надеждой… Они не питали особых иллюзий и тосковали по родине.