Корни и побеги (Изгой). Роман. Книга 1 - Макар Троичанин

- Марлен?

- Да?

- Там у капитана остались вещи, чемоданы. Пока не проснулись соседи, надо убрать их куда-нибудь, а то утром хватятся его, начнут искать по линии. Может, их тоже выбросить, чтобы подумали, что он ушёл в другой вагон или слез с поезда?

Младший лейтенант поднялся, восхищённо посмотрел на обретённого друга:

- Вот башка! А я и не подумал даже. Вот был бы утром тарарам.

Он сполз с полки вниз, Вилли мягко спрыгнул следом. Нижние соседи всё так же беспробудно спали, не подозревая о судьбе картёжного партнёра, вскрикивая, всхлипывая и причмокивая от не ушедшей ещё из снов войны. И весь вагон спал беспокойным сном, не освоясь ещё с мирным временем. Марлен предложил:

- У него два чемодана остались, я их сюда притащу.

- А потом?

- Не выбрасывать же добро! – запротестовал Марлен. – Поставим наверх, вряд ли их кто запомнил, а я их ещё своими загорожу и вон теми, рядом, не видно будет.

Вилли засомневался:

- Может, всё же выкинем?

Марлен возмутился:

- Ну да! Там же, точно, приличного барахла навалом! Хватит и того, что ты чемодан с деньгами выкинул.

Он уже забыл, что чуть не лишился жизни, и попрекал Вилли в неразумности поступка.

- Поделим, - решил окончательно и бесповоротно.

- Мне не надо, - отказался Вилли.

Марлен не возражал:

- Не хочешь, не надо! Только помоги мне.

Они, стараясь не шуметь, упрятали чемоданы капитана на верхней полке и снова улеглись. У Вилли стало нехорошо на душе, он предложил:

- Давай спать, скоро утро.

- Давай, - согласился инициатор присвоения чужих вещей.

Повернулись друг к другу спинами и замолчали, тщетно ожидая сна: Вилли, не шевелясь, перебирая в памяти всё, что произошло, стараясь не вспоминать про чемоданы, а младший лейтенант – ворочаясь с боку на бок, тоже, очевидно, одолеваемый какими-то тревожащими мыслями. В конце концов, сон пришёл к обоим.

- 4 –

Проснулся Вилли от духоты. Тухлый вагонный воздух, нагретый высоко поднявшимся солнцем и настоянный на крепком мужском поте и густых спиртных парах, казалось, если ещё чуть-чуть подогреет его солнце, взорвётся синим пламенем и разнесёт вагон к чертям вместе с его беззаботными молодыми обитателями. А они и вправду не замечали смрада, уже с утра торопясь заглушить водкой, спиртом и невиданными трофейными коньяком и вином живые саднящие воспоминания о войне и не очень весёлые, похоже, мысли о скорой мирной жизни в работе, в семье, где ждут не только как героя, но и как кормильца, восстановителя, надеясь, что с его возвращением жизнь, наконец-то, наладится, и тогда уж война, точно, кончится. Почти каждого, ушедшего на войну со школьной скамьи, ожидала абсолютно неизвестная и тем пугающая борьба в одиночку, а здесь, сейчас, - своё знакомое и родное фронтовое братство, каждый – друг, всё – общее, и ты – не один. Скоро всему этому конец. Потому больные и здоровые, каких, несмотря на молодость, совсем мало среди них, спешили снова и снова пожить этим братством, чтобы потом было не так тяжело, чтобы грела в трудное время память о нём, согревала и двигала, давала надежду, что всё-таки ты в мире не один, помнят о тебе, мысленно рядом, подпоркой друг другу.

- Вставай, лейтенант!

Вилли открыл глаза. На него, прищурив влажные глаза под чёрными густыми бровями, сросшимися на переносице, смотрело широкое мягкое лицо одного из нижних соседей.

- Хватит давить полку. Посмотри, она уже прогнулась, вот-вот рухнет, и я, который остался жив под бомбами, того и гляди погибну в вагонных руинах.

Он улыбался, и от близкого мягкого рта его пахло перегаром.

- Да и какой пример ты подаёшь младшему? Он уже закис у себя на полке.

Марлен тоже зашевелился, повернулся, потягиваясь и ответно улыбаясь говорящему.

- В общем, - завершил побудку нижний сосед, - я, старший лейтенант Марусин, даю 10 минут, и ни минутой больше, на подъём и приведение себя в порядок, и будьте любезны – в общий строй. Опоздавшие будут строго наказаны.

Он поднял руку, посмотрел на часы:

- Время пошло, товарищи офицеры.

Приходилось подчиняться.

Раньше контрольного времени они, умытые и расчёсанные, сидели попарно с двух сторон за столиком, дёргающимся и шатающимся от неровного движения поезда так, что стоящие на нём тесно сдвинутые кружки сердито бренчали, чуть не выплёскивая содержимое, а расположившиеся рядом две бутылки «Особой» подрагивали от боязни упасть и всё прислонялись к полбуханке хлеба да поддерживали друг друга с тонким звяканьем.

- Все в сборе? Будем знакомы.

Марусин встал, руки по швам:

- Марусин Вячеслав, можно – Слава, бывший старший лейтенант победоносной пехоты. Прошу любить и жаловать.

Он резко наклонил голову, коснувшись подбородком груди, подражая старым офицерам, потом шумно сел, прислонившись к стенке купе. Сидящий рядом с ним у окна белокуро-белёсый тоже старший лейтенант слегка улыбался тонкими змеистыми губами, глядя спокойными серыми глазами сквозь упавшую прядь волос одновременно на всех и ни на кого. Он был снисходителен к актёрству соседа. Про таких говорят: «себе на уме». Тихо отрекомендовался:

- Сергей.

Неловко, скособочившись из-за больной ноги, вскочил Марлен и весело проорал:

- Младший лейтенант Колбун! – Смутившись, добавил потише: - Марлен Захарович.

- Чувствуется гвардеец! – похвалил Марусин, распределяя кружки.

Младший лейтенант даже зарделся от нехитрой похвалы и ещё более неловко, чем встал, рухнул на сиденье, толкнув сидящего рядом Вилли. Тому предоставлялось назваться последним.

- Владимир, - и больше ничего не добавил, хотя офицеры какое-то мгновение ждали.

Присвоив функции тамады, Вячеслав скомандовал:

- Разбирай посуду!

И потом, когда они взяли кружки:

- Как и полагается, первый тост под полную – за нашу победу!

Вилли мгновенно пронзила мысль: «За чью – нашу? Пить за гибель Германии? Никогда!». Он глухо добавил:

- За мир.

Все восприняли это добавление спокойно, оно было естественным приложением к победе.

Выпили. Вячеслав – спокойно, Сергей – кривясь, Марлен – шумно заглатывая, а Вилли сосредоточенно, внутренне содрогаясь от величины содержимого в кружке. Там было не меньше стакана. За всю свою жизнь он не выпивал столько разом. «Ничего себе пьют!» - подумал о русских, стараясь всё же влить в себя всю водку, задерживая дыхание, боясь поперхнуться. Но всё обошлось. В голову ударила тёплая волна, потом пошла по всему телу, расслабляя мышцы и снимая напряжённость. Глаза сдавило, они вдруг повлажнели, зато смотреть на русских теперь можно было спокойно. Все трое стали вдруг более близкими, захотелось говорить и объясниться в симпатии к ним, и последними остатками незапьянённого сознания он почувствовал, что больше пить нельзя, можно сорваться и выдать себя. Как всегда после выпивки страшно захотелось есть.

Разнообразия в закуске не было: двухкилограммовая банка американской консервированной колбасы, буханка хлеба, половина которой была неровно накромсана, три большие очищенные луковицы, кусок нарезанного сала да распечатанная плитка шоколада, казавшаяся здесь некстати. Аппетитно гляделось только сало, тонко нарезанное, с розово-коричневыми строчками и пятнами мяса и тонкой прозрачной корочкой. На него Вилли и нажал, заедая хлебом и сочно брызгавшим под зубами луком. Вячеслав и Марлен тоже не отставали, и только Сергей отламывал продолговатые дольки шоколада и медленно жевал, хрустя этой необычной для водки закуской.

Сало быстро прикончили. Вячеслав постучал ножом по банке с колбасой, объяснил:

- Самое время открывать «второй фронт». Давай, братцы-славяне, дополним нашу русскую закусь ихним суррогатом.

- Счас мы приделаем ей рога, - радостно согласился Марлен, вытаскивая свой нож.

Даже сквозь алкогольный жар Вилли почувствовал, что лицо его стало теплеть от стыда за то, что они сидят с Марленом нахлебниками и совсем не подумали о своей доле в общий котёл: уж больно всё было быстро затеяно, да ещё со сна, да ещё после такой беспокойной ночи. Он встал, его резко повело, и он уцепился за свою полку.

- Ты куда? – забеспокоился о друге Марлен.

Не отвечая, Вилли подтянул к себе вещмешок, развязал и, пошарив внутри, стал выкладывать на стол то, что купил на вокзале и что попало под руки из взятого у американцев: килограммовую банку тушёнки, галеты, банку сардин и неведомо как оказавшийся - во всяком случае, он не помнил, видно, капитан позаботился - большой круг хорошо прокопчённой твёрдой колбасы в целлофане. Каждая выкладка сопровождалась громкими одобрительными «О!» и «Ого!», а после появления колбасы рядом с Вилли встал Марусин, мягко и решительно отклонил её, прикрыл мешок вместе с руками Вилли, сказал:

- Кончай. Вези домой, тоже нужно.

Сев, он разлил остатки водки, которой хватило, чтобы закрыть дно широких жестяных кружек, поднял свою: