Возвращение с того света - Андрей Воронин

Конечно, Илларион не виноват, он поступил так, потому что не мог по-другому, но ей от этого легче не становилось.

В поселке ее сомнения только усилились. Первый же прохожий, которого она спросила о том, как пройти к церкви Вселенской Любви, ответил в том смысле, что всех этих сектантов надобно вешать за яйца.

Он так и сказал: за яйца, она не ослышалась. А их баб продавать за валюту в заграничные дома терпимости, а тех, кого не купят, топить в нужнике. Впрочем, как заметила Ирина, этот любезный прохожий был, несмотря на ранний час, пьян до остекленения, так что слова давались ему с трудом.

Проходя мимо библиотеки, она заметила худощавую молодую женщину, которая как раз снимала с дверей тяжелый висячий замок, открывая сокровищницу печатного слова для всех желающих, которых поблизости что-то не усматривалось. Это была натуральная блондинка с темными глазами, с интеллигентным и довольно миловидным, хотя и несколько апатичным лицом. Не то чтобы она сильно понравилась Ирине, но она, по крайней мере, была трезва и вряд ли стала бы слишком подробно высказывать свои пожелания в адрес сектантов, даже если они у нее были.

Ирина не ошиблась в своих ожиданиях: выслушав ее вопрос, блондинка, оказавшаяся заведующей библиотекой, дала ей подробные, хотя и не слишком сложные, ввиду ограниченности здешней топографии, указания, как пройти к молитвенному дому, а потом, спохватившись, сказала, что там в такую рань никого не будет, и предложила посидеть в библиотеке и попить, пока суд да дело, чайку с пирожками.

Ирина вдруг почувствовала, что голодна как волк и не стала отнекиваться. Чай был крепким и ароматным, пирожки с домашним вареньем таяли во рту, а религиозная пропаганда, прилагавшаяся, как вскоре выяснилось, к угощению, хоть и была прямолинейной и неприкрытой, не оставляла, тем не менее, впечатления навязчивости. "Да, – сказала Светлана, – я в церкви с самого первого дня. Я похожа на фанатичку? Нет? Странно, потому что я – самая настоящая фанатичка. Просто потому, что Учитель прав. Да, он действительно святой. Мертвых он не оживляет, но душевные раны исцеляет, как никто. Беседы с духами? Ну, это уж как когда.

Сами понимаете, призраки – народ недисциплинированный, захотят – придут, а не захотят, так хоть в лепешку расшибись…"

Это говорил человек с высшим образованием, говорил спокойно, словно о расписании движения пригородных электричек или о погоде, и это было убедительнее любых молитв и свидетельств с пеной у рта. В этой речи было очень мало ссылок на высшие силы, напротив. "Человек – часть Вселенной, – говорила Светлана, – и, если какая-то часть организма начинает гнить, отравляя все тело, как следует поступить с больным органом? Да, поначалу это кажется не правильным, диким. Нас слишком долго заманивали в рай сладенькой ложью христианства, но признайтесь: неужели вам никогда не приходило в голову, что без некоторых людей мир стал бы светлее, а воздух – чище? Нас не любят именно эти люди. Их религия – склока, их Бог живет в водочной бутылке, их Священное Писание – книга жалоб и предложений, их исповедь – анонимный донос, их мать – подлость, их отец – зло.

Мои слова – пустой звук, но разве он не находит отклика в вашей душе? Еще чаю?

Да кто вам сказал, что ненависть разрушительна?

Разрушительна любовь – она делает нас слабыми, уязвимыми и бездеятельными. Любовь почти всегда несчастна и безответна, ненависть же в девяноста девяти случаях из ста взаимна. Когда вы бьете молотком по гвоздю или рубите дерево, которое потом станет частью вашего дома или даст этому дому тепло, вы не испытываете к гвоздю или дереву любви, вы их ненавидите за их тупую неподатливость, за те усилия, которые вам приходится затрачивать. Разве нет? И разве это не созидание? Гончар, центруя глину, давит ее обеими руками, давит изо всех сил, словно душит врага. Высший акт созидания – зачатие новой жизни – со стороны больше похож на смертельную схватку, на изнасилование и убийство… Да и только ли со стороны?

Берите пирожки, не стесняйтесь. Мама напекла целое ведро."

Той частью своего разума, которая еще сохраняла способность к критическому анализу, Ирина понимала, что ее собеседница слегка передергивает, подтасовывая факты под свою вполне искреннюю убежденность. Но в то же время слова Светланы будили в ее душе странный отклик, взбаламучивая годами копившийся на дне сознания темный осадок – большие обиды и мелкие поражения, пренебрежительно-покровительственное отношение заказчиков – разбогатевших бандитов, и слова встреченного утром хама, которому было наплевать, с кем он разговаривает, ему хотелось кого-нибудь оскорбить и он сделал это, не задумавшись даже на секунду.

Это было христианство наоборот, но что, спросила себя Ирина, дало мне христианство, кроме чувства неловкости, когда входишь в церковь под перекрестными недобрыми взглядами вечно торчащих там засаленных старух? Какая уж тут любовь, когда они шипят тебе в спину, как клубок рассерженных гадюк? Бог христиан не шевельнул и пальцем, чтобы спасти самых близких ей людей, даже того, кто еще не успел ни в чем провиниться перед ним. Когда сумасшедший с коротким автоматом наперевес убивал их, Бог спал или слушал лживые молитвы церковных старушенций – тех самых, которые еще совсем недавно затаптывали друг друга в очередях за дешевыми продуктами и готовы были в случае необходимости снова топтать, рвать, убивать, прогрызая себе дорогу к лишнему, чаще всего ненужному им, куску.., из большой любви к ближнему, разумеется.

Она вспомнила дикий случай, который ей довелось увидеть зимой. Был страшный гололед, и машины едва ползли по превратившимся в сплошной каток дорогам. Ирина стояла на остановке, дожидаясь автобуса. К остановке напротив подошел набитый до отказа, тяжело просевший на амортизаторах «Икарус», и тут откуда-то, торопясь вскочить в него, оттолкнув какую-то старуху, на проезжую часть выскочил мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, выскочил прямо под колеса шедшего на низкой скорости «Фольксвагена». Водитель ударил по тормозам, машина заскользила по льду, и юный недоумок с разгона врезался в борт, помяв дверцу и разбив зеркало. Он тут же вскочил и бросился догонять свой автобус, но побелевший от испуга и праведной ярости водитель, выскочив из машины, в два прыжка настиг его. Он не собирался бить его. Решительно схватив торопыгу за шиворот, водитель, молодой, скромно одетый парень, поволок его к машине, интересуясь, куда его подвезти – к родителям или прямо в милицию. Ирина была полностью на стороне водителя: оставшись безнаказанным, подросток мог погибнуть на следующем перекрестке, но собравшаяся на остановке толпа судила иначе. Водителя чуть не разорвали в клочья просто за то, как поняла Ирина, что он ездил на машине, а им приходилось стоять на морозе и ждать автобуса. Это были звери, и они говорили, они дико орали о душе и о том, что «ребенка мытарить» не дадут. Из христианской любви, разумеется.

Бог требовал, чтобы Ирина любила этих людей.

Что ж, она пыталась, но у нее ничего не вышло. Может быть, в этом были виноваты они, может быть, она сама, но если так, то не лучше ли ей подыскать себе другого Бога, чтобы никого не обременять в той части рая, которая находится под контролем православной небесной группировки? Если уж небо с незапамятных времен поделено на сектора, как рынок, то не проще ли ей, образно говоря, переехать в другой район?

– Расскажи о себе, – попросила Светлана, и Ирина вздрогнула, словно ее неожиданно разбудили. – Расскажи, что тебя привело к нам, чтобы я могла помолиться за тебя вместе со всеми.

Ирина пожала плечами. В самом деле, что рассказывать? С чего начинать? С того чокнутого беглого майора, который вдруг выскочил, словно из-под земли, выдирая из-под рваной куртки черный уродливый автомат? Или с того дня, когда она впервые встретила Глеба?

– Не знаю, – сказала она наконец. – Поверь, я просто не знаю, что говорить. Просто.., просто я осталась совсем одна. Все мои родные погибли…

Нет, их убили. Просто пришли и убили – дочь и мужа… Я обидела его, он ушел и больше не вернулся.

Она порылась в сумочке, нашла сигареты и закурила, нервно щелкнув зажигалкой. Спохватившись, она вопросительно и немного виновато посмотрела на Светлану.

– Кури, кури, – задумчиво сказала та. – Я, с твоего позволения, тоже закурю… Спасибо. Вообще-то, Учитель это не приветствует… Собственно, кто приветствует курение, кроме производителей сигарет? Не приветствует, но и не осуждает. Мы не баптисты какие-нибудь… Наша вера делает нас свободными, а свобода – это как раз то, чего всем нам не хватает с самого рождения.

– Да, – сказала Ирина, – наверное. Не знаю.

Она курила, отвернувшись к окну, и рука с зажатой между пальцев сигаретой мелко дрожала, выдавая ее волнение, близкое уже к нервному истощению.

– Прости, – мягко сказала Светлана, – я лезу не в свое дело… Так ты приехала, чтобы поговорить.., с ними?