Неподвластная времени - Анхела Бесерра

Реликвия, сменившая бессчетное число владельцев, пребывала в отличном состоянии. Покупатель предпочел не называть своего имени, дабы не привлекать внимание грабителей. Согласно легенде, Ватикан пожаловал драгоценные мощи знатному феодалу, отличившемуся во время Третьего крестового похода. За свои беспримерные подвиги этот рыцарь удостоился не какого-нибудь пальца или ногтя, а тела целиком, нетронутого во всех смыслах: безымянная святая, побитая камнями, была невинной девой. К мощам прилагался латинский документ, заверявший их подлинность.

Хотя здоровье Аркадиуса в последнее время оставляло желать лучшего, он всерьез задумался о поездке в Барселону. Старого антиквара захватил удивительный мир религиозных фанатиков, необъяснимых чудес и злобных стервятников, рвущих на части тела несчастных, которым было суждено и после смерти скитаться по свету без права упокоиться под землей.

Аркадиус дал знать ювелиру, что напал на след и отправляется в Каталонию. В Барселоне действительно нашлось несколько свидетелей, способных пролить свет на судьбу реликвии, но след всякий раз обрывался, теряясь среди узких улочек старинного города. Однако ювелир упрямо искал, пробивался сквозь толщу легенд, слухов и версий, стараясь нащупать истину. Дни напролет он встречался с людьми, расспрашивал очевидцев и сидел в архивах, а по вечерам наслаждался неповторимым духом одного из лучших ресторанов города Ciutat Comtal. Старика покорила затейливая архитектура, запах Средиземного моря, дивная кухня и картины на улицах, балконы в стиле модерн и авангардные фасады. Ему хотелось сфотографировать каждый закоулок, снова стать молодым и поселиться в этом изумительном городе, которым правила красота. Провести жизнь среди готических кварталов и антикварных лавок, романских церквей и кривых проулков, старинных базаров и солнечных пляжей.

Когда Аркадиус почти смирился с поражением и принялся без зазрения совести вкушать средиземноморские наслаждения, поиски наконец дали результат.

Знаменитые мощи много лет хранились в домовой часовне в селении Манреса, недалеко от Барселоны. Из многочисленного семейства в живых осталась лишь древняя старуха, несмотря на годы и недуги сохранившая ясную память и готовая рассказать все как было.

Чтобы попасть в Манресу, Аркадиус сел в поезд на Каталонском вокзале, потом поймал на станции такси. Семейное гнездо казалось таким ветхим, что готово было рухнуть при первом же дуновении ветра. Антиквар постучал в дверь и приготовился ждать. Прошло никак не меньше пяти минут, прежде чем в прихожей послышались шаркающие шаги и недовольный скрипучий голос, бормотавший что-то по-каталански.

При виде антиквара надменно поджатые губы хозяйки дома растянулись в подобии улыбки. Этот французик был вовсе не дурен собой.

— Простите. Дело в том...

— Не беспокойтесь.

Старуха провела Аркадиуса в дом; стены жилища, мебель и одежда хозяйки — все тут пропиталось запахом плесени. Усадив гостя в кресло, она подала ему стакан холодной воды из-под крана.

— Я уже очень давно жду кого-то вроде вас, чтобы рассказать историю Святой. Мне отчего-то кажется, что вы должны мне поверить. Мне надоело, что все вокруг считают меня сумасшедшей, понимаете? — Аркадиус вежливо кивнул, ожидая продолжения. — Много лет назад в этом доме хранились святые мощи. Люди из окрестных селений приходили ей поклониться. Говорили, что она исцеляет больных, дарит вдохновение художникам и поэтам, помогает обрести счастье в любви. Идемте.

Старуха провела антиквара в сумрачную комнату, завешанную изъеденными молью бархатными гардинами и заставленную полуразвалившейся мебелью, которая много лет назад наверняка была символом городского шика и предметом зависти соседей. Аркадиус подумал, что кое-какие экземпляры украсили бы его собственную коллекцию.

В углу располагался огромный дубовый шкаф с железными петлями. На дверце красовался символ Арс Амантис.

Хозяйка повернула рычажок, и дверцы шкафа распахнулись, открывая проход в потайную часовню, в центре которой возвышался массивный каменный алтарь.

— Вот здесь она покоилась.

Аркадиус вспомнил пустое ложе в парижских катакомбах. На стене виднелась латинская надпись: "Смерть есть жизнь, жизнь есть смерть". По спине ювелира пробежал холодок. Сомнений больше не оставалось. Он действительно напал на след!

— Вы знаете... как ее звали?

Старуха важно кивнула.

59

То была сама истина на ста холстах; удар наотмашь, откровение и потрясение. Еще ни один современный художник не отважился выразить себя столь прямо и пронзительно.

Куратор выставки прекрасно понимал, какое сокровище попало к нему в руки. И потому лез из кожи вон, чтобы выбить у отцов города разрешение на рекламную кампанию неслыханной дерзости.

Кадис вознамерился завесить гигантскими плакатами Триумфальную арку.

На Елисейские Поля глядела "Живая Святая" работы Мазарин. К Авеню-де-ла-Гранд-Арме была повернута "Спящая Святая". Город света поделили надвое. На египетскую стелу взирало прошлое. На Арш-де-ла-Дефанс — будущее. Два лица блистательного Парижа.

Вмешательство Кадиса привнесло в диптих осязаемый эротизм. Куратор был вынужден признать, что сила и притягательность этих образов вряд ли оставит публику равнодушной.

60

Час триумфа настал. Семнадцатое июля выдалось необычайно жарким, пылающее солнце разрисовывало бесконечный холст небосвода своими яркими лучами.

Мутноглазый, запрокинув голову, любовался "Живой Святой".

На последнем собрании ему категорически запретили приближаться к девушке и Кадису, но Джереми снова нарушил приказ. Он твердо решил найти и вернуть реликвию, чтобы заслужить уважение братьев. Уж тогда-то они не станут глядеть на него с таким пренебрежением. Джереми и сам считал себя тугодумом, но знал, что он далеко не глуп. Его покрытые мутной пленкой глаза замечали то, что укрывалось от иных обладателей идеального зрения.

Еще никому не удавалось провести Мутноглазого. На картине была изображена Святая, и он собирался вернуть ее любой ценой, даже если для этого придется преступить закон.

А что, если похитить девчонку или попробовать шантажировать художника?

Не зря же он сфотографировал, как они валялись в снегу. Если учесть тот факт, что девушка не раз выходила в свет с отпрыском Великого Дуалиста, кое-кого эти снимки вполне могли заинтересовать. А что, если кто-нибудь начнет докучать гению ежедневными звонками? А что, если на пресс-конференции ему зададут весьма неудобный вопрос? А что, если?.. И все-таки он, Джереми Кабироль, определенно очень умен. Он вот кто настоящий гений! И у него поистине высокое предназначение. Наступит день, и он сам станет великим магистром. Все изменится, как только святыня окажется у него в руках.

Так думал Мутноглазый, подходя к нижней площадке арки, забитой репортерами и зеваками. Он попытался затесаться в толпу газетчиков, но его тут же спросили об аккредитации и отправили восвояси; будущий властелин мира потерпел досадное поражение в самом начале пути.

Не желая признавать себя побежденным, Джереми остался на площади.

Взорам счастливцев, допущенных наверх, открылось незабываемое зрелище. Смотровая площадка с ее уровнями, перилами и решетками идеально подходила для необычного замысла устроителей выставки. Картины проплывали перед зрителями на вращающихся стеллажах. Развешанные по две, они были призваны иллюстрировать главные постулаты дуалистической философии.

Сам автор, нынешний властелин мира, застыл посреди террасы, словно паря над восторженной публикой. Принимая поздравления, он тревожно вглядывался в толпу, ища глазами свою ученицу.

Наконец Кадис заметил чьи-то босые ступни, украшенные полосами, которые любил рисовать на ногах Мазарин. Подняв глаза, художник увидел ее, прекрасную и бледную, опиравшуюся на руку Паскаля.

— Спасибо, сын. Я думал, ты не придешь.

— Я же обещал. К тому же мне хотелось показать Мазарин, чем ты занимаешься, когда запираешься в своей студии.

Кадис улыбнулся, сверля ученицу хищным взглядом.

— А где Сара? — спросил Паскаль.

— Должно быть, отвечает на чьи-нибудь идиотские вопросы. Здесь, как ты мог заметить, полыхают костры амбиций.

— И ты явно не прочь поджариться на одном из них, — ядовито заметил Паскаль.

— Такова жизнь, сынок. Она, как известно, театр, и все мы в ней актеры. Правда, Мазарин?

— Как скажете, — отозвалась девушка, поморщившись.

Ни разу. Учитель ни разу не посмотрел ей прямо в лицо. Она пыталась поймать его взгляд, но Кадис упорно отводил глаза.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил художник у Мазарин.