Дама Тулуза - Елена Хаецкая

– Отец мой, призовите лучше графа Фуа, коль скоро он такой добрый католик, оставить лицемерие и научите его истинной покорности.

И ушел, оставив Рыжего рыдать и злобиться, теперь уже бесплодно.

Аббат погружается в трудные раздумья: как бы так повернуть, чтобы Симон и вправду оказался чист и справедлив? Ибо к Симону лежало сердце аббата, а от графа Фуа отворачивалось, невзирая на пятнадцать тысяч мельгориенских солидов.

Великим Постом, незадолго до Пасхи, в Монгренье заговорили о том, что придется отдавать себя на милость Монфора.

– «Милость Монфора»! Вы представляете себе, мессены, какова может быть эта милость?

Мессены себе это представляли и потому омрачались и вздрагивали. Позорно, стыдно сдаваться победителю, а ненавистному врагу – еще и страшно. Больно уж разъярили Симона упрямые братья Петрониллы.

Тогда один рыцарь из бывших с ними, именем Драгонет де Мондрагон, хромой, от оспы безобразный, так сказал, улыбаясь голодным ртом:

– Я знаю Симона лучше вашего, ибо до прошлого года был с ним в добрых отношениях, а в Бокере я осаждал его человека, Ламберта, и о нем вел с Симоном переговоры.

Рожьер де Коминж нахмурился; однако Драгонета выслушали внимательно.

Он сказал:

– Граф Симон таков, что когда дает слово, то держит его. Нужно просить Симона, чтобы он позволил нам выйти из Монгренье свободными и с оружием. В обмен мы отдадим ему Монгренье без боя. Иначе он уморит нас голодом.

– Понадобится время, чтобы заморить нас до смерти, – заметил Рожьер. Ему не хотелось вести с Симоном переговоры. – А времени у Монфора нет.

Драгонет возразил:

– На такое дело время у него найдется.

Рожьер хотел было спорить, но Драгонет лишь усмехнулся криво и предложил проверить.

Вот так и вышло, что утром страстного четверга спустился с горы хромой рыцарь невысокого роста и, еще издали размахивая шарфом (какой нашелся, а нашелся красный), завопил, чтобы его, не убивая, доставили к Симону.

К рыцарю подбежали, оружие, заподозрив подвох, отобрали, но рук вязать не стали и так отвели к Симону.

Симон перезимовал. Был точно зверь, начавший по весне менять пушистый зимний мех на летний. Ну да ладно; ведь Драгонет еще хуже того выглядел, исхудал да почернел, и усы у него поредели.

Симон Драгонета сразу признал. Засмеялся.

– Опять вы?

– Я, – сказал Драгонет. И засмеялся тоже.

Симон пригласил его разделить с ним трапезу.

Поскольку для войны силы немалые надобны, то постов в эту зиму Симон не держал. Да и захотел бы – не смог, ибо хлеба в долине уже не было, весь давно истребили. Ели тощих весенних зайцев да птиц, какие попадались.

Драгонет по своему росту умял несоизмеримо много. Симон глядел на него, улыбался.

– А что, вы там, в Монгренье, лошадей уже поели?

– Давно, мессен. Да наверху почти и не было лошадей.

– Долго же вы держались, – молвил Симон.

– Припасов хватало, а вода с неба падала, – пояснил Драгонет с набитым ртом. – В Бокере вашего Ламберта больше всего безводье донимало.

Симон задумчиво смотрел, как Драгонет двигает челюстями.

– Думал, вы еще в начале марта ко мне прибежите.

– Зачем же вы столь низко нас цените, мессен? – Драгонет даже обиделся. – Ламберт, небось, только тогда и сдался, когда Смерть с ним на одну блохастую подстилку примостилась, под бочок.

– Это вы врете, сеньор с Драконьей Горки, – сказал Симон. – Ламберт так и не сдался. Это я вам тогда сдался, чтобы только его вызволить.

– Да? – Драгонет обтер губы. – Я позабыл. Ох, спасибо за угощение, мессен.

Симон сказал:

– Передайте графу Фуа и Рожьеру де Коминжу: Симон де Монфор, граф Тулузский, отпустит весь гарнизон Монгренье, свободными и с оружием, ибо желает справить Пасху не обремененным осадной работой. Взамен же я хочу вот чего. Пусть Рожьер де Коминж и его брат Фуа на коленях перед алтарем присягнут в том, что в течение целого года не поднимут на меня оружия. Если они этого не сделают, то умрут еще прежде Пятидесятницы.

Драгонет призадумался.

– Я так и говорил им: чтобы извести вас, мессены, у графа Симона время всегда найдется.

И встал, чтобы идти.

Симон окликнул его.

– Возьмите.

И протянул Драгонету тонкую перчатку – шелковую, с золотым шитьем. Одну.

Драгонет повертел ее недоуменно в пальцах.

– Это для графа Фуа?

– Для вас. Да берите же. И смотрите, не потеряйте.

Драгонет хитро усмехнулся, спрятал перчатку за пазуху.

– Сдается мне, мессен, скоро вы потребуете ее обратно.

– Прощайте, – сказал на это Симон. И гаркнул: – Отдайте ему оружие!

Выйдя из палатки, он долго смотрел, как маленькая фигурка, ковыляя, взбирается на гору.

В канун Пасхи, 25 марта, защитники Монгренье оставили замок и, присягнув Симону во всем, что тот потребовал, отправились на каталонскую границу.

Симон посадил в Фуа и Монгренье свои гарнизоны и спешно покинул Пиренеи, потому что получил новые вести, на этот раз с Роны.

И вести эти были дурными.

13. Рона бурлящая

Гюи де Монфор, брат Симона, нынче в Каркассоне.

Гюи, второй сын Симона, – в Тарбе, со своей женой, графиней Бигоррской. Одним глазом в сторону Каталонии косит – не движется ли напасть на отца его; другим – за женой приглядывает: как, не брюхата ли еще? Да только разве их, женщин, разберешь, где они детей прячут?

Сам Симон занят, насаждает в Фуа свой гарнизон и улаживает дела с гасконскими прелатами. Те, как ни противно им это, принуждены кое-как, криво-косо оборонять от симонова произвола Рыжего Кочета. А тот раскукарекался на всю округу, попробуй угомони.

Дама Алиса и меньшие дети – в Тулузе, под надежной защитой Нарбоннского замка.

Старый Раймон, бывший граф Тулузский, – в Арагоне, у родичей своей последней жены Элеоноры, достойной мачехи Рамонета.

А где же Рамонет?..

А вот он! Кто хотел его, на свою беду, увидеть?

Рона в зареве его костров, будто греческим огнем облита. Красноватый отблеск выплескивается на стволы деревьев, лижет стены Сен-Жилля.

Сен-Жилль! Город, куда завтра предстоит войти.

– Мессен! Их привели! Вон они, там!..

– Где?

«Их» – шестнадцать человек, франков, взятых живыми в утреннем бою, недалеко от Сен-Жилля. Не бой и был, так – столкнулись передовые отряды.

У большого костра теснятся городские ополченцы из Бокера и Авиньона, оружие у них заметно лучше, чем выучка. Это главная опора Рамонета, мясо на его костях, его рабочие руки. Крестьян очень немного: лето стоит – не до войны. И рыцари Юга, верные вассалы, благородные соратники.

Собрались посмотреть на пленных, посмеяться. Хотя что тут особенного смотреть?

Франков, связанных одной длинной веревкой, с хохотом выбрасывают на середину, к ногам Рамонета. Они валятся большим неряшливым снопом – пал один, потянул за собою остальных.

Рамонет стоит, разглядывая.

При свете огня Рамонет, двадцатилетний юноша, еще прекраснее, чем при солнечном. Черные в темноте глаза сверкают, рот охотно смеется.

Шутки вокруг так и сыплются, для Рамонета одна другой солоней, а для франков – горше. Пленные тужатся понять, над чем вокруг смеются, но языка провансальского почти не понимают. А тут еще слова тонут во всеобщем хохоте. Нехорошие лица у этих франков. Лучше бы им вовсе не жить, этим франкам.

Сын Раймона Тулузского шуткам не препятствует – дает высказаться всем, кто только этого хотел, даже мужланам.

Когда выдохлись и замолчали, тихо пересмеиваясь между собою в полумраке у костра, так молвил юный граф:

– Давайте лучше отпустим этих франков на волю. Не в обозе же их с собой тащить? У нас и без того хватает подружек да шлюх…

Смешки попритихли совсем. Как это – отпустить на волю? Ради чего же тогда брали в плен? Ради чего двух человек потеряли убитыми и еще пятерых – ранеными, неизвестно, когда оправятся. Этих франков отпустишь, а завтра снова бейся с ними у стен Сен-Жилля. Лучше уж бросить их в Рону, как есть, связанными, пусть пускают пузыри.

А Рамонет улыбается от уха до уха. Губы у него нежные, едва опушенные темным мягким волосом.

– Не даром, конечно, освободим их – за выкуп. Возьмем с них плату, какую захотим…

Тут уж многие заулыбались, ножи на поясе оглаживать стали. Знали, какова любимая шутка Рамонета над побежденными врагами. А связанные франки у костра – те закаменели. Не забыли, видать, Бокера.

Рамонет неспешно кругом их обошел. Ногой потыкал, норовя по лицу попасть. Понимал, что все на него смотрят.

Поклонился соратникам своим (те рты разинули, в восторге за юным графом наблюдая). Молвил:

– Эй, есть ли среди вас торговцы?

Нашлись торговцы, двое. Рамонет им еще отдельный поклон отвесил, те от счастья онемели.

– Научите же меня, рыцаря, как следует покупать, и продавать, и сбивать цену, чести не роняя!

Из торговцев старший по возрасту отвечал степенно: