Русские (сборник) - Роман Сенчин

Пацан слышал от бабушки, что раньше неподалёку от деревни была тюрьма, где сидел то ли отец, то ли дед Бандеры, — и, выйдя на волю, остался тут жить. Но род их всегда вёл себя скрытно, нешумно.

Пацан иногда подолгу стоял у бандерина дома — понапрасну ждал, что его подпустят к детям, он бы поиграл с ними.

В былые времена в бандерином дворе всегда обитало множество разнообразных, шумных и пушистых собак. Жена Бандеры собирала их и сдавала на шкурки в какую-то живодёрню.

У них был сын, белесый, рослый, видный, рубашки всегда носил с завёрнутыми по локоть рукавами. Наглядевшись на него, пацан тоже стал носить так же — подворачивал свои обноски, начиная с первых майских дней. Руки только мёрзли всё время.

Сын женился на местной девке, быстро наплодил троих, потом сошёлся с какой-то городской и пропал. Невестка осталась жить у Бандеры в семье.

Разве бабушка могла после этого плохо думать о Бандере?

— Бандера! — дразнил её отец. — Приютил детей! Чужих, что ли, приютил? Своих же! Куда ж им скопленные собачьи деньги тратить! Они ж собак всю жизнь резали на мясорезке! Подрастут щенки — и под нож! Вот сынок и вырос такой! Он привык, что с щенками так можно: поиграл и забыл…

По бабушкиному молчанию пацан неожиданно понимал: на этот раз она согласна с отцом. Согласна, но не осуждает всё равно ни Бандеру, ни сына его, ни невестку, ни бандерову жену.

На всю деревню полная семья осталась только у старшего Бандеры и Дудая. Все остальные мужики либо бедовали по одному, либо домучивали своих матерей.

Те из женщин, что вовремя не сбежали с дембелями, обитавшими в соседней воинской части, из девичества сразу торопились в сторону некрасивой, изношенной зрелости, чтоб ничего от жизни больше не просить и не ждать. Ели много дурной пищи, лиц не красили.

Дедов в деревне не было вовсе, деды перевелись. Детей тоже почти не водилось, одна бандеровская мелкота. Подросшие сыновья Дудая пару лет назад переехали в город и там то ли учились, то ли работали — или и то, и другое.

Средняя школа была только в соседней деревне, за 21 км, отец ездил туда, договорился, что будет учить пацана дома и два раза в год привозить его сдавать экзамен.

Зимой село будто спало, лежа на спине, с лицом и животом, засыпанным снегом. Отец иногда собирался и, прихватив охапку дров, шёл затопить печь к соседским алкоголикам. Те могли замёрзнуть с перепою, когда не топили дня по четыре.

Заставал их, лежавших под ворохом телогреек, одеял и тряпок, скрючившихся и посеревших.

Раньше в деревню наезжал трактор, проделывал дороги, но сейчас в этом необходимости не было — на зиму дорога оставалась одна — ведущая к магазину, её раскатывала шишига, которая раз в неделю подвозила продукты. Меж остальными домами только натаптывались тропки, и то терявшиеся после трёхдневных снегопадов.

Вдоль тропок виднелись жёлтые прогалы, оставляемые двумя деревенскими кобелями.

Прошлую ледяную зиму случай был. Бабушка выглянула в окно и спрашивает отца:

— Чёй-то не пойму, чьи собаки во дворе суетят?

Посмотрел отец и хохотнул:

— Это волки, мать.

В дверях раздался ужасный скрежет, пацан потерял от страха дар речи, да и бабушка напугалась.

Отец пошёл открывать, бабушка глянула на него так, словно он собирался поджечь дом.

— Волки не полезут в дом, — сказал отец хрипло и негромко. — Это не волки.

Распахнул дверь, и в избу влетел дудаевский кобель, вечно круживший по деревне без привязи — глупый, крикливый и хамовитый. Но тут он улыбался и заискивал всей мордою. Показалось, что кобель только притворялся злым и бестолковым — а сам всё понимает, и попроси его сейчас встать на задние лапы — он встанет и постарается станцевать.

Совершенно очевидным образом поздоровавшись и с бабушкой, и с отцом, и приветливо кивнув пацану, которого до этого никогда не привечал, дудаев кобель мелькнул под кровать и затаился там, не дыша.

— …корова-то, — сказала бабушка, не находя себе места. — В коровник-то волки?..

Пацан вдруг услышал, как истошно замычала Маруся.

— Нет-нет, куда… — сказал отец. — Кирпич!.. Крыша. Не влезут.

Но сам тем временем нашёл таз с молотком и, распахнув окно, начал изо всех сил бить железом о железо, прикрикивая: «Пошёл! Пошёл! Гуляй в лес!»

Через минуту, взяв топор, быстро распахнул дверь и шагнул на улицу. Чуть переждав, опасливо выглянула бабушка.

Никого не было.

Только корову Марусю едва успокоили.

Дудаев пёс так и не ушёл до утра — лежал у дверей, закрыв глаза и не шевелясь, чтоб никто его не заметил.

В ту ночь волки пожрали всех бандеровских собак — их, кажется, оставалось тогда то ли четыре, то ли пять, все некрупные и пушистые.

С тех пор Бандеры собак не держали. Кота завели.

Зато Дудаев кобель стал ещё злей — завидев пацана, всякий раз нёсся на него с бешеным лаем — казалось, что сейчас сшибёт с ног и вырвет все кишки наружу. Только за три шага сбавлял бег, смыкал бешеную зубастую пасть и, высоко подняв голову, молча пробегал мимо и спешил дальше, не оглядываясь, задрав твёрдый, как палка, хвост.

С отцом пёс таких забав проделывать не решался и облаивал его, стоя метрах в тридцати — зато самым обидным, блеющим каким-то лаем.

Отец шёл, будто не обращая внимания, но, обнаружив вдоль дороги камень, резко приседал, — и через секунду, сглотнув лай, пёс исчезал в ближайших зарослях. Некоторое время отсиживался там, а потом спешил к дудаеву дому за своей похлёбкой.

Дудай приехал в деревню за год до рождения пацана.

Отец всё время говорил, что Дудай жил на горе, и пацан иногда пытался представить, как это было. Получалось что-то вроде насыпи, только каменное — по ней ходит Дудай, а вместо коровы у него козлы с рогами, и брехливый кобель охраняет их.

Пацан выскочил на улицу, заслышав жуткий кошачий крик — никогда бы не подумал, что коты могут так орать.

— Петуха, бля… — кричал отец, — петуха нашего хотел задрать! Я ж говорил, эта бандеровская сволочь некормленая… Иуда, бля!

«Бля» он произносил как с призвуком «ы» и с плотным «л» — «былля», от этого ругательство звучало тяжелей и весомее.

Пацан присмотрелся и увидел кота с разбитым черепом, вцепившегося передними лапами в забор так, что когти впились на сантиметр. Возле мёртвого кота валялась мотыга — неясно было, то ли отец так умело метнул её, то ли сам нагнал кота у забора и там зарубил.

Петуха пацан заметил ещё когда выбегал из дома — ошарашенная птица, лишённая хвоста и с окровавленным гребнем, ничего не видя, семеня пьяными ногами и невпопад помогая крыльями, торопилась в сарай.

Там петух забрался под насесты, в самый угол, и сидел, перемазанный куриным помётом, зажмурившись и тихо дрожа.

Бабушка топталась у избы, всё пугаясь взглянуть на кошачий труп, и лишь охала.

Отец поднял кота за шиворот и выбросил на дорогу.

Бандера уже шёл туда, жуя губами неслышные ругательства и пристально глядя на кота, будто пытаясь наверняка убедиться, что он подох.

Пацан до сих пор толком не знал, какое у Бандеры лицо — глаза и лоб у него вечно были в тени густых, с обильной рыжиной волос, а рот прятался в усах.

Бандера однажды приснился пацану — он хорошо разглядел его во сне, — но уже днём присмотрелся повнимательнее и понял, что нет — не такой был ночью.

Дойдя до кота, Бандера остановился и, не поднимая глаз, сказал:

— Я завтра твою корову мотыгой порублю.

Отец, стоявший у забора, легко ответил:

— А я тебя.

Бандера потоптался возле кота и сказал:

— Сука.

Отец щетинисто хохотнул:

— Последняя сука — это ты. Ты в собачий ад попадёшь. Сколько собак вы порезали — столько тебя и будут грызть.

Бабушка будто окаменела — перечить мужику она не умела никогда, пусть это даже и сын. Она и внуку-то — пацану — тоже ни в чём никогда не перечила, будто раз и навсегда зная о его мужицком превосходстве.

Отец глянул на бабушку, и она поспешила во двор, чтоб не мешать разговору.

Никто и не заметил, как появился Дудай — на него подняли глаза только когда его глупый пёс зашёлся в лае, то подскакивая к забору, то отбегая.

Дудай был черноволос, кривоног, лобаст. Он часто скалился, и казалось, что это у него кобель взял такую повадку.

— Ну и я тоже загляну в собачий ад, похоже, — негромко добавил отец и крикнул Дудаю: — Угомони свою сволочь, мозга вскипает!

К пацану Дудай был всегда приветлив, угощал его карамелью. Но с отцом они давно не ладили — Дудай ревновал его к своей жене; может, и недаром — пацан слышал как-то, что бабушка уговаривала отца: «Отвяжись от неё, он же пожжёт нас — мусульман». Слово «мусульманин» у неё было короче на слог. Слушая бабушку, пацан отчего-то вспомнил, как сам Дудай, придя в сельмаг, привычно щиплет то одну, то другую оплывшую бабу за всякие места, а те смеются.

— Собака свободный зверь, хочет — лает, — подумав, ответил Дудай отцу, глядя на дохлого кота.